Синклер Льюис. У нас это невозможно
---------------------------------------------------------------
Sinclair Lewis "Can't Happen Here"
? Copyright З.Выгодская, перевод с английского
Изд: "Правда", М., 1965.
OCR Глюк Файнридер
Вычитка Инклер
---------------------------------------------------------------
Парадная столовая отеля "Уэссекс", с позолоченными панелями и стенной
росписью в виде горных ландшафтов, была заказана для обеда с участием дам,
устроенного Ротарианским клубом Форта Бьюла.
Здесь, в Вермонте, все это проходило не столь колоритно, как где-нибудь
в прериях Запада. Но, разумеется, были и свои забавные номера: очень
развеселили всех Медэри Кол (мукомольная мельница и продуктовая лавка) и Луи
Ротенстерн (ремонт одежды, утюжка и чистка), объявившие, что они и есть те
самые исторические вермонтцы - Брайхэм Янг и Джозеф Смит; их шутки по поводу
своего воображаемого многоженства были рассчитаны на то, чтобы подразнить
дам. Но в целом вечер носил серьезный характер. В Америке после семи лет
депрессии, начавшейся в 1929 году, все носило серьезный характер. После
мировой войны 1914 - 1918 годов прошло достаточно времени, чтобы молодежь,
родившаяся в 1917-м, созрела для учебы в университете... или же для участия
в новой войне, в сущности, в любой войне, какая окажется подходящей.
Этот вечер был устроен ротарианцами вовсе не для забавы. С
патриотической речью к собравшимся обратился бригадный генерал в отставке
Герберт Эджуэйс, сердито развивавший тему "Мир через оборону. Миллионы - на
вооружение. Ни цента на контрибуцию",- а потом выступила миссис Аделаида
Тарр-Гиммич, прославившаяся не столько своей смелой антисуфражистской
кампанией, сколько своим остроумным способом удерживать во время мировой
войны американских солдат от посещения французских кафе,- путем посылки на
фронт десяти тысяч комплектов домино.
Ни один патриот, болеющий за интересы общества, не мог пренебрежительно
отнестись к ее недавнему, не получившему, правда, достаточной поддержки
предложению охранять чистоту американской семьи путем устранения из
кинематографической промышленности всех лиц - актеров, директоров или
кинооператоров,- которые: а) были хоть раз разведены, б) родились в чужой
стране - исключая Великобританию, поскольку миссис Гиммич была очень
высокого мнения о королеве Марии,- или в) уклонялись от принесения присяги
на верность флагу, конституции, библии и другим чисто американским святыням.
Ежегодный обед с участием дам являл собой весьма респектабельное
зрелище: был представлен весь цвет общества Форта Бьюла. Почти все дамы и
большинство мужчин блистали вечерними туалетами, и ходили слухи, что до
начала торжества избранный круг гостей в строго секретном порядке угощался
коктейлями в 289-м номере того же отеля. На столах, расположенных по трем
сторонам просторного помещения, горели свечи, сверкали хрустальные блюда со
сластями и поджаренным миндалем; столы были уставлены статуэтками
Микки-Мауса, бронзовыми ротарианскими колесами и маленькими шелковыми
американскими флажками, воткнутыми в позолоченные крутые яйца. Одну из стен
украшал плакат "Общественный долг - превыше всего!", а меню обеда -
сельдерей, суп-пюре из томатов, жареная рыба, куриные крокеты, горошек и
различные сорта мороженого - являло лучшие образцы кухни отеля "Уэссекс".
Все слушали, разинув рот. Генерал Эджуэйс заканчивал свою мужественную,
но весьма туманную речь о национализме:
- ...ибо Соединенные Штаты - единственная страна среди великих держав,
которая не стремится к завоеваниям. Самое большое наше желание - это чтобы
нас наконец оставили, черт побери, в покое! С Европой нас связывает
по-настоящему лишь одно: мы в поте лица воспитываем грубые, невежественные
толпы, которые Европе заблагорассудилось прислать к нам, мы поднимаем их до
уровня, хоть сколько-нибудь приближающегося к американской культуре и
благонравию. Но, как я уже указывал, мы должны быть готовы к защите наших
берегов от всевозможных шаек иностранных бандитов, именующих себя
"правительствами", которые с алчной завистью взирают на наши неистощимые
рудники, наши высоченные леса, наши гигантские роскошные города и наши
прекрасные, необозримые поля.
Впервые в мировой истории великая нация должна все больше и больше
вооружаться не для завоеваний, не из чувства зависти и недоброжелательства,
не для войны, а для мира! Дай бог, чтобы оружие нам никогда не понадобилось,
но если другие народы не отнесутся с должным вниманием к нашим
предостережениям, то, как в известном мифе о посеянных в землю зубах
дракона, на каждом квадратном футе земли Соединенных Штатов, которую с таким
трудом возделывали и защищали наши предки-пионеры, вырастет вооруженный до
зубов бесстрашный воин; так уподобимся же нашим перепоясанным мечами
предкам, не то мы погибнем!
Обрушилась буря аплодисментов. Инспектор школ "профессор" Эмиль
Штаубмейер вскочил с места и заорал: "Да здравствует генерал! Гип-гип, ура!"
На лицах всех присутствующих, обращенных к генералу и мистеру
Штаубмейеру, заиграли улыбки,- на лицах всех, кроме двух-трех чудачек
пацифисток и некоего Дормэса Джессэпа, издателя выходившей в Форте Бьюла
газеты "Дейли Информер", о котором поговаривали, что он парень ничего себе,
только малость циник. Джессэп наклонился к своему другу, преподобному
мистеру Фоку, и прошептал:
- Нашим предкам-пионерам досталась не бог весть какая важная работа -
ковыряться на участке аризонской земли в несколько квадратных футов!
Блистательной вершиной названного обеда явилась речь миссис Аделаиды
Тарр-Гиммич, которую по всей стране звали "девушкой наших йонки1", потому
что во время мировой войны она называла парней из экспедиционных войск -
"нашими йонки". Она не только посылала солдатам на фронт домино, ее
первоначальный замысел был гораздо смелее. Она хотела снабдить каждого
фронтовика канарейкой в клетке. Подумать только, ведь это так бы скрасило их
одиночество, и они бы вспоминали родимый дом, матерей! Милая маленькая
канарейка! И как знать, а вдруг их удалось бы приучить искать вшей!?
1 вместо "янки"
Воодушевленная своей идеей, миссис Тарр-Гиммич проникла к самому
начальнику интендантского управления, но этот напыщенный, тупоголовый
чиновник отказал ей (вернее, отказал беднягам, тоскующим в грязи окопов),
трусливо пробормотав какую-то ерунду: у него, мол, нет транспортных средств
для канареек. Говорят, глаза ее метали искры, когда она посмотрела в лицо
этому чинуше - ни дать, ни взять Жанна д'Арк в пенсне - и сказала ему
несколько теплых слов, которых он никогда не забудет!
В те славные времена женщины действительно имели возможность проявить
себя. У них была возможность посылать на фронт своих мужчин или чужих мужчин
- все равно. Миссис Гиммич называла каждого солдата, которого ей случалось
повстречать, "дорогим своим сыночком", а уж она, бывало, не пропустит ни
одного, кто только отважится приблизиться к ней на расстояние двух
кварталов. Рассказывали, что однажды она приветствовала таким образом
капитана военно-морских сил, произведенного в офицеры из рядовых, и тот
ответил ей: "У нас, дорогих сыночков, мамаш сейчас хоть отбавляй. Я лично
предпочел бы иметь побольше любовниц". Рассказывали, что она отчитывала его
за это ровно час семнадцать минут по наручным часам капитана, позволяя себе
передышку лишь для того, чтобы откашляться.
Впрочем, заслуги ее перед обществом не ограничивались доисторической
эпохой. Еще совсем недавно, в 1935-м, она взялась за чистку кинофильмов, а
до этого выступала в качестве сторонницы "сухого закона", а потом стала его
противницей. В 1932 году (когда миссис Гиммич было навязано право голоса)
она состояла членом республиканской комиссии и ежедневно посылала президенту
Гуверу длиннейшие телеграммы, содержавшие всевозможные советы.
Кроме того, будучи сама, к несчастью, бездетной, она являлась
признанным лектором и автором книг по вопросам воспитания детей, и ее перу
принадлежит целый том детских стихов, включающий такие бессмертные строки:
В круг уселись шарики - у их ног кубарики1.
Но неизменно, будь то 1917-й или 1936 год, она была ревностным членом
ДАР - общества "Дочерей американской революции".
1 Перевод стихов здесь и далее Л.С.Суровой
ДАР (размышлял в этот вечер циник Дормэс Джессэп) - это довольно
крупная организация, такая же путаная, как теософия, теория относительности
или фокусы индусских факиров. И все они в чем-то схожи. Организация эта
состоит из женщин, тратящих одну половину своего времени на то, чтобы
хвастаться своим происхождением от свободолюбивых американских колонистов
1776 года, а вторую, чтобы яростно нападать на своих современников,
исповедующих именно те принципы, за которые боролись эти колонисты.
ДАР (размышлял Дормэс) стала такой же непогрешимой, такой же не
подлежащей критике организацией, как католическая церковь или Армия
спасения. С той, однако, разницей, что всякого разумного человека она
заставляет хохотать до упаду, ибо умудрилась стать такой же смешной, как
недоброй памяти Ку-Клукс-Клан, причем ей даже не понадобилось для этого
напяливать, подобно членам ККК, дурацкие колпаки и ночные рубашки.
Таким образом, занималась ли миссис Аделаида Тарр-Гиммич укреплением
морали воинов, старалась ли убедить литовские хоровые общества начинать
программу своих выступлений с гимна "Колумбия - жемчужина океана", она
всегда и везде неизменно оставалась верной ДАР; это подтверждало и ее
выступление на обеде ротарианцев Форта Бьюла в описываемый нами чудесный
майский вечер.
То была невысокая полная женщина со вздернутым носом. Ее пышные седые
волосы (ей было шестьдесят - столько же, сколько и скептику Дормэсу
Джессэпу) выбивались из-под девически моложавой соломенной шляпки с мягкими
полями; одета она была в платье из набивного шелка, на шее - громадная нитка
хрустальных бус; на пышной груди красовалась окруженная ландышами орхидея.
Ее распирало от благосклонности ко всем присутствующим мужчинам; она
трепетала перед ними и ластилась к ним и голосом, нежным, как флейта, и
сладким, как шоколадная подливка, распевала о том, "как вы, мальчики, можете
помочь нам, девочкам".
Женщины, говорила она, не сумели использовать предоставленное им право
голоса. Если б только Соединенные Штаты послушались ее в 1919 году, она бы
избавила их от всех неприятностей. Нет! И еще раз нет! Никаких избирательных
прав! Женщина должна занять свое привычное место в семье, и - как сказал
великий писатель и ученый мистер Артур Брисбейн - "если женщина и должна
что-либо делать, так это родить шестерых детей".
Тут речь миссис Гиммич была прервана самым наглым, возмутительным
образом.
Это сделала некая Лоринда Пайк, вдова небезызвестного унитарианского
проповедника, владелица загородного пансиона под названием "Таверна долины
Бьюла", моложавая женщина с обманчивой внешностью мадонны, со спокойными
глазами и мягкими каштановыми волосами, разделенными посредине пробором;
голос у нее был нежный, и она часто смеялась. Но, когда она выступала с
трибуны, голос ее гремел, как медь, а глаза яростно горели. Ее считали
озорницей и сумасбродкой. Она постоянно вмешивалась в дела, которые ее вовсе
не касались, и на городских собраниях всегда все критиковала, обсуждался ли
вопрос о тарифах электрической компании, о жалованье школьным учителям или
же о деятельности ассоциации духовных лиц по изъятию из публичных библиотек
аморальных книг. И сейчас, когда все должно было проходить под знаком
Умиротворения и Дисциплины, миссис Лоринда Пайк нарушила идиллию, насмешливо
бросив:
- Да здравствует Брисбейн! Но что, если какой-либо бедняжке не удастся
подцепить мужа?! Как ей быть тогда? Родить своих шестерых детей вне брака?
Тогда Риммич, этот старый боевой конь, ветеран сотни кампаний против
красных ниспровергателей, отважно ринулась в схватку.
- Милая моя! Если бедняжка, как вы сказали, обладает настоящим
очарованием и женственностью, ей не придется "ловить" мужа... Она найдет их
целую шеренгу у своего порога. (Смех и аплодисменты.)
Грубиянка Пайк только разожгла благородную страсть миссис Гиммич. Она
больше не ластилась к своим слушателям, она рванулась в бой.
- Да, друзья мои, беда нашей страны в том, что у нас так много
эгоистов! У нас сто двадцать миллионов населения, и девяносто пять процентов
думает только о себе, вместо того чтобы дружно взяться и помочь разумным
деловым людям возродить процветание! А все эти продажные и своекорыстные
профсоюзы! Жадные стяжатели! Они только и думают о том, как бы вырвать
побольше зарплату у несчастных предпринимателей, на которых падает все бремя
ответственности!
Наша страна больше всего нуждается в дисциплине! Мир - это великая
мечта, но зачастую не более чем мечта!
По-моему... возможно, мои слова поразят вас, но я прошу вас выслушать
женщину, которая скажет вам неприкрашенную, суровую правду, а не
сентиментально-сладкий вздор... По-моему, чтобы научиться Дисциплине, нам
нужно снова пережить настоящую войну! Не надо нам всей этой
интеллектуальности, всей этой книжной учености! Может быть, все это в своем
роде и хорошо, но не является ли это, в сущности, приятной игрушкой для
взрослых? Нет, что нам всем действительно нужно, если только наша великая
страна хочет сохранить свое высокое положение в конгрессе народов,- это
Дисциплина... Сила воли... Характер!
Затем она с кокетливой улыбкой обратилась к генералу Эджуэйсу:
- Вы говорили нам о том, как обеспечить мир, но, генерал... между нами
- ротарианцами и ротарианками,- признайтесь-ка по чести! Вы, человек с
большим опытом, не думаете ли вы, честно, положа руку на сердце, что может
быть... что вполне возможно... когда страна помешалась на деньгах, как все
наши профсоюзы и рабочие с их пропагандой повышения подоходного налога,
означающей, что бережливым и усердным придется содержать неумелых и
никчемных, что, может быть, война была бы неплохим средством,- чтобы спасти
их пропащие души и внедрить в них хоть каплю железного мужества? Скажите же
нам ваше настоящее, сокровенное мнение, мон женераль!
Она села с драматическим видом, и звуки хлопков наполнили комнату, как
туча пушистых перьев. Собрание бушевало:
- А ну-ка, генерал! К ответу! Скажите ваше мнение! Примите вызов,
генерал!
Генерал был низенький и кругленький; его красное лицо, гладкое, словно
задок ребенка, украшали очки в золотой оправе. Но он по-военному фыркал и
мужественно смеялся.
- Что ж, ладно!-захохотал он, поднимаясь и дружески грозя пальцем
миссис Гиммич.- Если вы все твердо решили выведать секрет у бедного солдата,
то лучше я уж признаюсь: хотя я ненавижу войну, но есть вещи и похуже. Ах,
друзья мои, гораздо хуже! Это - состояние так называемого "мира", когда
рабочие организации заражены, словно чумными микробами, безумными идеями
анархической красной России! Состояние "мира", когда университетские
профессора, журналисты и видные писатели тайно распространяют все те же
возмутительные обвинения против Великой старой конституции! Состояние
"мира", когда одурманенный этим духовным ядом народ стал слабохарактерным,
трусливым, жадным, не знающим воинской гордости! Нет, такой "мир" гораздо
хуже самой ужасной войны!
Боюсь, что, судя по моему предыдущему выступлению, в котором я
ограничился общеизвестными истинами, вы могли счесть меня за "старую шляпу",
как было принято у нас выражаться, когда моя бригада стояла в Англии.
Я сказал, например, что Соединенные Штаты стремятся только к миру и не
хотят впутываться ни в какие иностранные дела. Но нет! Чего мне
действительно хочется, так это чтобы мы выступили и сказали всему миру: "Вот
что, ребята,- никаких оглядок на мораль! Мы - сила, а сильный всегда прав!"
Я вовсе не восхищаюсь всем, что произошло в Германии и Италии, но мы
должны признать, что у них оказалось достаточно честности и здравого смысла,
чтобы сказать другим народам: "Занимайтесь своими собственными делами,
понятно?" Мы обладаем силой и волей, а всякий обладающий этими божественными
качествами не только вправе, но и обязан их использовать! Никто во всем мире
никогда не любил слабых... да и слабые сами себя не любят!
А теперь я могу сообщить вам хорошие новости! Проповедь неприкрытой
наступательной силы очень быстро распространяется в нашей стране среди
лучших представителей молодежи. В настоящий момент лишь семь процентов
высших учебных заведений еще не ввели у себя военного обучения с такой же
строжайшей дисциплиной, как у наци, причем если раньше это навязывалось
сверху, то теперь здоровые молодые мужчины и женщины сами заявляют о своем
праве овладевать военным искусством... и заметьте себе, девушки, обучающиеся
уходу за больными, изготовлению противогазов и тому подобного, не уступают в
рвении и усердии своим! братьям. И все действительно мыслящие профессора
всецело их поддерживают!
Ведь еще совсем недавно, не более как три года назад, удручающий
процент наших студентов составляли крикуны пацифисты, готовые из-за угла
вонзить нож в спину родной стране. А теперь, когда эти потерявшие стыд
безумцы и защитники коммунизма пытаются устраивать пацифистские митинги...
Друзья мои, за последние пять месяцев, начиная с января, мы имели семьдесят
шесть случаев, когда подобные возмутительные оргии разгонялись самими же
студентами, причем пятьдесят девять красных предателей-студентов получили по
заслугам: их избили так основательно, что больше им уж никогда не поднять в
нашей свободной стране окровавленное знамя анархии!
Вот это, друзья мои, радостные новости!
Когда генерал уселся, среди шумных изъявлений восторга, миссис Лоринда
Пайк, эта неугомонная смутьянка, вскочила и снова нарушила пир любви:
- Послушайте, мистер Эджуэйс, если вы думаете, что после всего этого
садистского бреда вы можете...
Ей не удалось продолжить, так как Фрэнсис Тэзброу - владелец
каменоломни, самый крупный промышленник в Форте Бьюла - величественно
поднялся, остановил Лоринду, протянув к ней руку, и прогремел своим
внушительным басом:
- Минуточку, сударыня! Мы все, местные жители, привыкли к вашим
политическим взглядам. Но как председатель я вынужден напомнить вам, что
генерал Эджуэйс и миссисс Гиммич были приглашены нашим обществом выступить
на этом собрании с речами, в то время как вы, простите меня, не состоите
даже в родстве с кем-либо из членов общества и присутствуете здесь только
как гость преподобного Фока, весьма всеми нами почитаемого. Так что, с
вашего позволения... Благодарю вас, сударыня!
Лоринда Пайк шлепнулась на свое место, по-прежнему горя возмущением,
мистер же Фрэнсис Тэзброу отнюдь не шлепнулся: он уселся торжественно, как
архиепископ кентерберийский на свой архиепископский трон.
Тогда, чтобы внести успокоение в умы, поднялся Дормэс Джессэп; он был-
близким другом Лоринды и, кроме того, с раннего детства считался приятелем
Фрэнсиса Тэзброу, которого не выносил.
Дормэс Джессэп, редактор и издатель газеты "Дейли Информер", хотя и был
вполне солидным деловым человеком и автором передовиц, не лишенных остроумия
и свойственной Новой Англии практичности, считался в Форте Бьюла первым
оригиналом. Член школьного и библиотечного советов, он представлял
слушателям таких людей, как Освальд Гаррисон Виллард, Норман Томас и адмирал
Бэрд, когда они приезжали в город читать лекции.
Джессэп был невысокий худощавый мужчина, с улыбающимся загорелым лицом,
небольшими седыми усами и небольшой холеной седой бородкой - и это в
обществе, где носить бороду означало идти на то, чтобы тебя сочли либо
деревенщиной, либо ветераном Гражданской войны, либо адвентистом седьмого
дня. Недруги Дормэса говорили, что он носит бороду из желания быть
"оригинальным", слыть "интеллектуалом" и иметь "артистическую внешность".
Возможно, они были правы. Итак, он вскочил с места и заговорил
примирительным тоном:
- Ну зачем волноваться? Мой друг миссис Пайк должна бы знать, что
свобода слова превращается в недопустимое своеволие, едва дело доходит до
того, чтобы критиковать армию, не соглашаться с ДАР и защищать права плебса.
Поэтому, я думаю, Лоринда, вам следует извиниться перед генералом, которому
мы все должны быть благодарны за то, что он разъяснил нам, чего, в сущности,
хотят наши правящие классы. Не откладывайте, друг мой... Встаньте и
принесите ваши извинения.
Он смотрел на Лоринду очень строго, но Медэри Кол, президент
ротарианского общества, заподозрил, что Джессэп их мистифицирует. Известно
было, что он на это способен. Да, так оно и есть. Впрочем... нет, он, должно
быть, ошибся, потому что миссис Лоринда Пайк тут же (не вставая) произнесла:
- О да! Простите, генерал! Благодарю вас за вашу откровенную речь!
Генерал поднял свою пухлую руку (на его пальцах, похожих на сосиски,
красовалось масонское кольцо и кольцо военной академии), поклонился с
достоинством рыцаря Галахеда или метрдотеля и прогремел, как на плац-параде:
- Ничего, ничего, сударыня! Мы, старые служаки, не возражаем против
хорошей стычки. Мы даже рады, когда наши глупые идеи так хватают людей за
живое, что они на нас обижаются, ха-ха-ха!
Все рассмеялись, и снова воцарился мир и лад. В заключение программы
Луи Ротенстерн спел несколько патриотических песенок: "Поход через
Джорджию", "Старый лагерь", "Дикси", "Старый черный Джо" и "Я лишь бедный
ковбой".
Луи Ротенстерна в Форте Бьюла все считали "хорошим парнем", что
являлось лишь рангом ниже "настоящего джентльмена" прежних времен. Дормэс
Джессэп охотно ходил с ним на рыбалку и охотился на куропаток; он полагал,
что ни один портной с Пятой авеню не мог бы с большим вкусом сшить костюм из
полосатой индийской материи, чем Луи. Но Луи был джингоистом и
ура-патриотом. Он говорил, и довольно часто, что это не он и даже не его
отец родился в гетто в прусской Польше, а его дед (Дормэс подозревал, что
фамилия этого деда была не такой благородной и нордической, как Ротенстерн).
Карманными идолами Луи были Кэлвин Кулидж, Леонард Вуд, Дуайт Муди и адмирал
Дьюи ("Дьюи был уроженцем Вермонта",- радовался Луи, сам увидевший свет во
Флэтбуше, на Лонг-Айленде).
Мало сказать, что он был стопроцентным американцем,- на этот основной
капитал следовало накинуть еще сорок процентов шовинизма. При всяком удобном
случае он говорил: "Мы не должны пускать всех этих иностранцев в нашу страну
- я имею в виду, конечно, евреев, итальяшек, венгров и китайцев". Луи был
глубоко убежден, что если бы невежественные политики не вмешивались в такие
дела, как банки, биржа, рабочий день продавцов универсальных магазинов и
пр., то это значительно подняло бы деловой оборот в стране и было бы выгодно
решительно всем, и все (включая розничных торговцев) разбогатели бы, как
Ага-хан.
И Луи исполнял эти песенки не только с пламенным усердием кантора
откуда-нибудь из Быдгощи, но и со всем своим националистическим пылом, так
что припев подхватывали все, в особенности миссис Аделаида Тарр-Гиммич,
обладавшая знаменитым контральто, которому мог бы позавидовать вокзальный
диктор.
Публика расходилась с обеда, шумно и весело прощаясь; Дормэс Джессэп
шепнул своей жене Эмме, неустанной хлопотунье, спокойной, милой женщине,
любившей вязанье, пасьянс и романы Кэтлин Норрис:
- Как по-твоему, очень неловко, что я так вмешался?
- Ах нет, Дормэс, ты поступил правильно. Я люблю Лоринду Пайк, не
понимаю только, зачем это ей нужно так выставлять напоказ свои глупые
социалистические идеи?
- Ну, ты известный консерватор!- сказал Дормэс. Уж не собираешься ли ты
пригласить к нам в гости этого сиамского слона Гиммич?
- Нет, не собираюсь,- ответила Эмма Джессэп.
Под конец, когда ротарианцы окончательно расселись по своим
бесчисленным автомобилям, Фрэнсис Тэзброу пригласил к себе избранное
общество мужчин, в том числе и Дормэса.
Дормэс Джессэп отвез жену домой и затем поехал вверх по Плэзент-хилл к
Тэзброу; по дороге он размышлял об эпидемическом патриотизме генерала
Эджуэйса. Но затем перестал думать и весь погрузился в созерцание прекрасных
холмов, как всегда бывало с ним в течение пятидесяти трех (из шестидесяти)
лет, что он прожил в Форте Бьюла, штат Вермонт.
Хотя Форт Бьюла и считался официально городом, он был, в сущности,
благоустроенной деревней, с красными кирпичными домами под шиферными
крышами, с немногочисленными нарядными новомодными бунгало, окрашенными в
желтый или коричневый цвет, и старинными полировочными мастерскими.
Промышленность была тут развита слабо: небольшая суконная фабрика, фабрика
оконных рам и дверей, заводик, изготовляющий насосы. Гранит-основной местный
продукт - добывали в каменоломнях в четырех милях от Форта Бьюла; в самом
городе находились лишь контора да бедные лачуги рабочих с каменоломен.
Население города превышало десять тысяч душ, приходившихся на двадцать тысяч
тел,- пропорция явно завышенная.
В городе был только один (да и то весьма относительный) небоскреб -
шестиэтажный дом Тэзброу, в котором помещались контора "Тэзброу и Скарлетт -
гранитные каменоломни", контора зятя Дормэса, доктора медицины Фаулера
Гринхилла и его компаньона, старого доктора Олмстэда, контора адвоката Мунго
Киттерика, контора Гарри Киндермана - агента по продаже кленового сиропа и
молочных продуктов, и еще тридцать - сорок заведений других захолустных
самураев.
Город был сонный, уютный, город благополучия и вердых традиций, в нем
по-прежнему чтили День Благодарения, 4 июля, День памяти погибших, и 1 мая
служило здесь поводом не для рабочих демонстраций, а для раздачи корзиночек
с цветами.
Был майский вечер 1936 года, луна только начала убывать. Дом Дормэса
стоял на расстоянии мили от делового центра Форта Бьюла, на Плэзент-хилл,
горном отроге, отделявшемся, словно протянутая рука, от темного массива горы
Террор. Дормэс различал на склонах гор, сплошь покрытых канадской сосной,
кленом и тополем, блестевшие при свете луны горные луга; по мере того, как
автомобиль взбирался на холм, ему стала видна протекавшая по лугам речка
Этан-крик. Густые леса, вздымающиеся горные отроги, чистый, как родниковая
вода, воздух, спокойные, обшитые досками дома, помнившие войну 1812 года и
отрочество странствующих вермонтцев: "маленького великана" Стивена Дугласа,
и Хирэма Пауэрса, и Тэддиуса Стивенса, и Брайхэма Янга, и президента Честера
Алана Артура.
"Впрочем, нет... Пауэрс и Артур - это слабая пара,- размышлял Дормэс.-
Но вот Дуглас, и Тэд Стивене, и Брайхэм - это боевые кони... Интересно, даем
ли мы теперь таких паладинов, как эти мощные, сердитые дьяволы прежних
лет?.. Появляются сейчас такие, как они, в Новой Англии?.. Вообще в Америке?
Или где-нибудь во всем мире? Ну и жилистый был народ! Сколько независимости!
Делали, что хотели, думали, что хотели, и плевали на всех остальных. А наша
молодежь... Летчики, конечно, обладают большой выдержкой. Физики -
двадцатипятилетние доктора философии, расщепляющие неделимый атом,- это,
разумеется, пионеры. Но в большинстве своем нынешние никчемные молодые
люди... Они делают по семьдесят миль в час, но цели у них нет, у них не
хватает воображения, чтобы захотеть чего-нибудь! Тронул рычажок - и вот тебе
музыка. Прочитал юмористический фельетон - вот тебе и идеи, не нужен
Шекспир, и библия, и Веблен, и старый Билл Сэмнер. Молокососы! Вроде этого
самодовольного щенка Мэлкома Тэзброу, что увивается за Сисси! А-а!
А что, если, черт побери, это чучело гороховое генерал Эджуэйс и
политическая Мэ Вест - Гиммич правы и все это военное кривлянье, а может, и
бессмысленная война (чтоб завоевать никому не нужную жаркую страну)
необходимы, чтобы влить немного энергии и злости в этих марионеток, наших
детей?
Вздор! Такие холмы! Отвесные скалы... И этот воздух! Не нужны мне ни
Котсуолд, ни Гарц, ни Скалистые Горы! Дормэс Джессэп - патриот родных мест.
И я..."
- Дормэс, может быть, ты будешь ехать по правой стороне?.. По крайней
мере на поворотах,- мягко заметила жена.
...Мглистая горная ложбина, на которую льет свет луна, окутанные
туманной дымкой цветущие яблони и пышные ветви сирени на старом кусте возле
развалин фермы, сгоревшей лет шестьдесят назад, а то и больше...
Мистер Фрэнсис Тэзброу являлся председателем, директором и главным
владельцем фирмы "Тэзброу и Скарлетт - гранитные каменоломни", находившейся
в Вест-Бьюла, в четырех милях от Форта. Он был богат, въедлив и постоянно не
ладил с рабочими. Жил он в новом каменном доме георгианского стиля на
Плэзент-хилл, неподалеку от Дормэса Джессэпа, и домашний бар у него был не
менее роскошный, чем у какого-нибудь заведующего рекламным отделом
автомобильной компании в Гросс-Пойнте. Дом его был не более типичен для
Новой Англии, чем католические кварталы Бостона, и Фрэнк хвастал, что, хотя
шесть поколений его предков жили в Новой Англии, сам он вовсе не
ограниченный "янки", энергия и коммерческие способности у него, как у
настоящего панамериканского дельца.
Тэзброу был высокого роста, с желтыми усами и однотонным, резким
голосом. Сейчас ему было пятьдесят четыре года - на шесть лет меньше, чем
Дормэсу Джессэпу; а когда ему было четыре года, Дормэс защищал его от
последствий его скверной привычки лупить других малышей по голове чем попало
- будь то палка, игрушечный вагончик, сумка для завтрака или лепешка
коровьего помета.
В его домашнем баре собрались в этот вечер, после обеда ротарианцев,
сам Фрэнк, Дормэс Джессэп, Медэри Кол - владелец мельницы, инспектор школ
Эмиль Штаубмейер, Р. К. Краули - Роско Конклинг Краули, самый влиятельный
банкир в Форте Бьюла, и сверх всякого ожидания духовник семьи Тэзброу
епископальный священник, преподобный мистер Фок, со старческими и хрупкими,
как фарфор, руками, с белыми и мягкими, как шелк, густыми волосами и
бесплотным лицом, говорившим о добродетельной жизни. Мистер Фок происходил
из старинного рода, ведшего свое начало еще от голландских колонистов; он
учился в Эдинбурге и Оксфорде, а до этого окончил еще Общую богословскую
семинарию в Нью-Йорке. Во всей долине Бьюла не было человека, за исключением
Дормэса, кто бы больше, чем мистер Фок, ценил уединенную жизнь в горах.
Комната, отведенная под бар, была должным образом отделана и обставлена
приглашенным из Нью-Йорка декоратором, молодым человеком, имевшим привычку
стоять подбоченясь. В комнате была стойка из нержавеющей стали, иллюстрации
из "La Vie Parisienne"1 в рамках, посеребренные металлические столики и
хромированные алюминиевые стулья с красными кожаными сиденьями.
1 "Парижская жизнь" (франц.).
Все собравшиеся, за исключением самого Тэзброу, а также Медэри Кола
(подхалима, для которого милости Фрэнка Тэзброу были чистым медом) и
"профессора" Эмиля Штаубмейера, чувствовали себя в этой претенциозной,
попугайской обстановке неуютно и неловко, но зато всем, включая мистера
Фока, очень понравилась содовая с великолепным виски и сандвичи с сардинами.
"А как бы отнесся к этому Тэд Стивенс, понравилось бы ему?- размышлял
Дормэс,- Он бы зарычал, как затравленная рысь! Но, вероятно, он не возражал
бы против виски".
- Дормэс,- обратился к нему Тэзброу,- почему вы не берете бокал? Все
эти годы вы так много критиканствовали... всегда против правительства...
никому не давали спуска... держались эдаким либералом, который при случае
поддержит всех этих ниспровергателей. Пора уж вам бросить заигрывать с
сумасбродными идеями и объединиться со всеми нами. Времена настали
серьезные... около двадцати восьми миллионов на пособии... Это становится
угрожающим - они воображают, что мы обязаны их содержать.
А еврейские коммунисты и еврейские финансисты, которые сговариваются,
чтобы хозяйничать в стране! Я еще могу понять, когда вы в молодости
проявляли симпатию ко всем этим союзам и даже к евреям, хотя я вовек не
забуду, как вы мне насолили, став на сторону забастовщиков, когда эти
разбойники хотели разрушить все мое дело... сжечь мои полировочные
мастерские... Ведь вы даже дружили с этим прохвостом Карлом Паскалем,
затеявшим всю забастовку... Уж не сомневайтесь, когда все кончилось, я
получил громадное удовольствие, уволив в первую очередь именно его.
Но как бы то ни было, теперь эти подонки с коммунистами во главе
собираются управлять страной... предписывать людям, вроде меня, как нам
вести дела!.. Правильно сказал генерал Эджуэйс, что если мы окажемся
втянутыми в войну, они откажутся служить родине. О да, сэр, момент
чрезвычайно серьезный, и пора вам прекратить насмешки и примкнуть к
гражданам, сознающим свою ответственность.
- Гм!- откликнулся Дормэс.- Я согласен, что момент серьезный. Учитывая
недовольство, которое накопилось в стране, сенатор Уиндрип имеет полную
возможность быть избранным в ноябре в президенты; а если это случится, то
очень возможно, что эта шайка втянет нас в какую-нибудь войну, просто, чтобы
потешить свое безумное тщеславие и доказать миру, что мы самые сильные. И
тогда меня, либерала, и вас, плутократа, притворяющегося консерватором,
выведут и расстреляют в три часа утра. Еще бы не серьезный!
- Ерунда! Вы преувеличиваете!- сказал Р. К. Краули.
Дормэс продолжал:
- Если епископ Прэнг, наш Савонарола в "кадиллаке", склонит своих
радиослушателей и свою "Лигу забытых людей" на сторону Бэза Уиндрипа, победа
Бэзу обеспечена. Люди будут думать, что его выбирают для создания стабильной
экономики. Тогда уж жди террора. Видит бог, у нас в Америке возможна
тирания: положение фермеров в южных штатах тяжелое; условия труда
горнорабочих и рабочих швейной промышленности плохие; Муни столько лет
держат в тюрьме. Но погодите, Уиндрип еще покажет нам, как говорят пулеметы!
Демократия!.. Все же ни у нас, ни в Англии, ни во Франции не было такого
полного и такого гнусного рабства, как национал-социализм в Германии, такого
ограниченного фарисейского материализма, как в России. Хотя демократия и
вырастила таких промышленников, как вы, Фрэнк, и таких банкиров, как вы,
Краули, и дала вам слишком много денег и власти, в целом, за редкими
позорными исключениями, демократия воспитала в рядовом рабочем такое
достоинство, какого у него прежде не было. Теперь всему этому угрожает
Уиндрип - все эти Уиндрипы! Ну что ж, хорошо! Может быть, на отеческую
диктатуру нам придется ответить в некотором роде отцеубийством... выкатить
против пулеметов пулеметы. Подождите, пусть только Бэз возьмет на себя
заботу о нас. Уж это будет настоящая фашистская диктатура!
- Глупости! Нелепость!- проворчал Тэзброу.- У нас, в Америке, это
невозможно! Америка - страна свободных людей.
- Черта с два невозможно, отвечу я вам,- сказал Дормэс Джессэп,- да,
прошу прощения, мистер Фок! Ведь нет в мире другой страны, которая так легко
впадала бы в истерию... или была бы более склонна к раболепству, чем
Америка. Взгляните: Хьюи Лонг стал абсолютным монархом Луизианы, а как
почтенный сенатор мистер Берзелиос Уиндрип командует своим штатом!
Послушайте, что говорят епископ Прэнг и отец Кофлин по радио... их
божественные прорицания обращены к миллионам. Вспомните, как легкомысленно
отнеслось большинство американцев к злоупотреблениям в демократической
партии, к бандитским шайкам в Чикаго и к тем безобразиям, в которых повинны
многие ставленники президента Гардинга! Еще вопрос, что хуже: банда Гитлера
или банда Уиндрипа? Вспомните Ку-Клукс-Клан! Вспомните нашу военную истерию,
когда мы шницель по-венски переименовали в "шницель свободы"! А цензура
военного времени, от которой стонали все честные газеты? Не лучше, чем в
России!
А как мы целовали... скажем, ноги этого евангелиста-миллионщика Билли
Сандея и Эйми Макферсон, которая из Тихого океана приплыла прямехонько в
пустыню Аризоны, и все ей поверили? А помните Волива и мать Эдди?.. Помните
наши красные ужасы и ужасы католические, когда республиканцы, проводя
кампанию против Эла Смита, говорили каролинским горцам, что если Эл победит,
папа объявит их детей незаконнорожденными? Помните Тома Гефлина и Тома
Диксона? Помните, как р некоторых штатах провинциальные законодатели,
действуя по указке Уильяма Дженнингса Брайана, учившегося биологии у своей
благочестивой бабушки, вообразили себя вдруг учеными экспертами и заставили
хохотать весь мир, запретив учение об эволюции?.. Помните ночных громил из
Кентукки? А как толпы людей отправлялись полюбоваться зрелищем линчевания!
Вы говорите, у нас это невозможно?! А сухой закон... Расстреливать людей за
одно только подозрение в том, что они ввозили в страну спиртное... Нет, в
Америке это невозможно! Да на протяжении всей истории никогда еще не было
народа, более созревшего для диктатуры, чем наш! Мы готовы хоть сейчас
отправиться в детский крестовый поход... только состоящий из взрослых... и
высокочтимые аббаты Уиндрип и Прэнг охотно возглавят его!
- А хотя бы и так!- возразил Р.К.Краули.- Быть может, это не так уж
плохо. Не нравятся мне все эти бесконечные безответственные нападки на нас,
банкиров. Конечно, сенатору Уиндрипу приходится для виду притворяться и
нападать на банки, но, едва он придет к власти, он предоставит банкирам
возможность участвовать в управлении и будет пользоваться нашими советами,
советами опытных финансистов. Да, да! Почему вас так пугает слово "фашизм",
Дормэс? Это - только слово... только слово! И, быть может, не так уж это и
плохо для обуздания ленивых шалопаев, которые кормятся пособием и живут за
счет моего подоходного налога, да и за счет вашего. Может, не так это и
плохо иметь настоящего сильного человека вроде Гитлера или Муссолини... или
же вроде Наполеона и Бисмарка в доброе старое время... и чтобы он
действительно правил страной и сделал ее снова благоденствующей и
процветающей. Иными словами, хорошо бы заполучить доктора, который не станет
обращать внимания ни на какие отговорки, а действительно возьмет пациента в
руки да заставит его выздороветь, хочет он того или нет!
- Вот именно!- сказал Эмиль Штаубмейер.- Разве Гитлер не спас Германию
от красной чумы марксизма? У меня там двоюродные братья. Кому и знать, как
не мне!
- Хм!- по привычке хмыкнул Дормэс.- Лечить язвы демократические язвами
фашизма! Странная терапия! Я слышал о лечении сифилиса путем прививки
малярии, но сроду не слыхал, чтобы малярию лечили, прививая сифилис!
- Вы находите подобные выражения уместными в присутствии его
преподобия?- возмутился Тэзброу.
Мистер Фок вмешался:
- Я нахожу ваши выражения вполне уместными и вашу мысль очень
интересной, брат Джессэп!
- Да и вообще,- сказал Тэзброу,- не стоит переливать из пустого в
порожнее. Может быть, оно и хорошо бы, как сказал Краули, поставить у власти
сильного человека, но... но здесь, в Америке, это невозможно.
И Дормэсу показалось, что губы преподобного мистера Фока неслышно
прошептали: "Черта с два невозможно!"
Дормэс Джессэп, редактор и владелец газеты "Дейли Информер", этой
библии консервативных вермонтских фермеров всей долины Бьюла, родился в
Форте Бьюла в 1876 году; он был единственным сыном бедного универсалистского
пастора, преподобного Лорена Джессэпа. Мать его была урожденная Басе, из
штата Массачусетс. Пастор Лорен, любитель книг и цветов, человек веселого
нрава, но не особенно остроумный, часто повторял, что с точки зрения
ихтиологии жена его носит неправильное имя: ей бы полагалось называться
треской, а не окунем1.
1 Игра слов: bass- по-английски окунь.
В пасторском доме было мало мяса, но много книг, причем далеко не все
богословские, так что к двенадцати годам Дормэс был уже знаком с нечестивыми
сочинениями Скотта, Диккенса, Теккерея, Джейн Остин, Теннисона, Байрона,
Китса, Шелли, Толстого и Бальзака. Он получил образование в Исайя-колледже;
это былое детище предприимчивых унитарианцев превратилось в 1894 году в
безликий протестантский колледж - тесный деревенский хлев учености в
Норт-Бьюла, в тринадцати милях от Форта.
Но в наше время Исайя-колледж выдвинулся (правда, не в смысле
образования) - в 1931 году он победил дартмутскую футбольную команду со
счетом 64:6.
В годы пребывания в колледже Дормэс написал много плохих стихов и
навсегда пристрастился к книгам, но в то же время был прекрасным бегуном.
Он посылал корреспонденции в редакции бостонских и спрингфилдских газет
и после окончания колледжа работал репортером в Ратленде и Вустере, а один -
незабываемый - год провел в Бостоне; мрачная красота этого города, его
старина произвели на него такое же впечатление, какое Лондон производит на
молодого йоркширца. Его восхищали концерты, художественные галереи и книжные
магазины; три раза в неделю он бывал в театре, покупая билет за двадцать
пять центов на галерку, два месяца он жил в одной комнате с другим
репортером, которому удалось поместить небольшой рассказец в "Сенчури" и
который чертовски бойко разглагольствовал о писателях и о литературном
ремесле. Дормэс был не особенно крепкого здоровья и не отличался
выносливостью; шум города, уличное движение и суматоха утомляли его, поэтому
в 1901 году, через три года после окончания колледжа, когда его давно
овдовевший отец умер и оставил ему 2 980 долларов и свою библиотеку, Дормэс
вернулся в Форт Бьюла и приобрел четвертую часть паев в "Информере", который
в то время был еженедельником.
В 1936 году это была уже ежедневная газета, и он был единоличным ее
владельцем.правда, изрядно задолжавшим банку, у которого получил ссуду.
Он был спокойным, благожелательным хозяином; с ловкостью детектива
разнюхивал новости; в этом строго республиканском штате сохранял в вопросах
политики полную независимость; в передовицах, направленных против
взяточничества и всяких злоупотреблений, он умел быть беспощадным, не
становясь одержимым.
Он доводился троюродным братом Кэлвину Кулиджу, который считал его
хорошим семьянином, но беспринципным политиком. Сам Дормэс думал о себе как
раз обратное.
Жена его, Эмма, тоже была уроженкой Форта Бьюла. С ней, дочерью
фабриканта детских колясок, спокойной, хорошенькой, широкоплечей девушкой,
он учился в старших классах.
Теперь, в 1936 году, один из их троих детей, Филипп (окончивший
юридический факультет Гарвардского университета), был женат и успешно
занимался адвокатской практикой в Вустере; Мэри была женой Фаулера Гринхилла
- доктора медицины, жившего в Форте Бьюла, веселого, неутомимого врача,
рыжеволосого человека с неуемным темпераментом, который творил чудеса в
лечении брюшного тифа, острого аппендицита, сложных переломов, в области
акушерства и диеты для малокровных детей. У Фаулера и Мэри был сын -
единственный внук Дормэса,- красивый маленький Дэвид, который в свои восемь
лет был робким, одаренным воображением, нежным ребенком с такими громадными
печальными глазами и такими рыжевато-золотистыми волосами, что его портрет
был бы вполне на месте на выставке в Национальной академии или даже на
обложке женского журнала с 2,5-миллионным тиражом. Соседи Гринхиллов
неизменно говорили о мальчике: "Ах, у Дэви такая богатая фантазия, не правда
ли?! Он, верно, будет писателем, как его дедушка!"
Самой младшей из детей Дормэса была веселая, бойкая, подвижная Сесилия,
которую все называли Сисси и которой было восемнадцать лет, когда ее брату
Филиппу исполнилось тридцать два года, а Мэри - миссис Гринхилл - перевалило
за тридцать. Она доставила Дормэсу немало радости, согласившись остаться
дома кончать среднюю школу, но все мечтала уехать, изучать архитектуру и
"попросту загребать миллионы, дорогой па!" на проектировании и постройке
совершенно изумительных домиков.
Миссис Джессэп жила в глубокой (и совершенно необоснованной)
уверенности, что ее Филипп - вылитый принц Уэльский; что жена Филиппа
Мерилла (белокурая девушка из Вустера) удивительно похожа на принцессу
Марину; что любой человек, незнакомый с ее дочерью Мэри, примет ее за Кэтрин
Хепбэрн; что Сисси - настоящая дриада, а Дэвид-средневековый паж; и что
Дормэс (которого она знала лучше, чем своих подмененных эльфами детей)
поразительно напоминает морского героя Уинфилда Скотта Шлея, каким он был в
1898 году.
Эмма Джессэп была честной, преданной женой, участливой и добродушной,
первоклассной мастерицей по части лимонных пирогов; притом она была
консервативна, невероятно привержена к англиканской церкви и начисто лишена
чувства юмора. Ее добродушная серьезность постоянно вызывала в Дормэсе
желание пошутить над ней, и если он не изображал из себя активного
коммуниста, готового немедленно отправиться в Москву, то это следовало
считать особым актом милосердия с его стороны.
Дормэс казался очень озабоченным и старым, когда он, как из инвалидного
кресла, выбрался из своего "крейслера" в безобразном гараже из бетона и
оцинкованного железа. (Но зато это был гараж на два автомобиля; кроме
"крейслера", уже четыре года бывшего в употреблении, у них имелся новый
"форд", и Дормэс не терял надежды когда-нибудь прокатиться в нем, перехватив
его у Сисси).
Он крепко чертыхнулся, ободрав себе ногу о газонокосилку, оставленную
на дорожке его работником, неким Оскаром Ледью, известным под прозвищем
"Шэд", рослым, краснолицым, угрюмым и грубым ирландцем из Канады. Это похоже
на Шэда - оставить газонокосилку не на месте, чтобы она хватала за ноги
порядочных людей. Шэд ничего не умел делать и был всегда зол. Он никогда не
выравнивал края цветочных клумб; не снимал с головы свою старую вонючую
шапку, когда вносил в комнату дрова для камина; он не скашивал одуванчиков
на лугу, пока они не рассеивали семена; ему доставляло удовольствие "забыть"
сказать кухарке, что горох созрел; и он никогда не упускал случая
пристрелить кошку, бродячую собаку, белку или сладкогласого черного дрозда.
Дважды в день Дормэс решал уволить его. Но... возможно, он и не лукавил
перед собой, утверждая, что, в сущности, это презабавно - попытаться
перевоспитать такое упрямое животное.
Войдя в кухню, Дормэс решил, что ему не хочется ни холодного цыпленка
со стаканом молока из холодильника, ни даже кусочка знаменитого слоеного
кокосового торта, приготовленного их главной кухаркой миссис Кэнди, и сразу
поднялся в свой "кабинет" на третьем этаже, под крышей.
Белый, просторный, обшитый досками дом с мансардой был построен в 1880
году; фасад украшал портик с прямоугольными белыми столбами. Дормэс заявлял,
что дом его безобразен, но "по-милому безобразен".
Кабинет под крышей был для Дормэса единственным убежищем от домашней
суеты и приставаний. Одну лишь эту комнату миссис Кэнди (тихая, угрюмая,
знающая себе цену, грамотная женщина, бывшая когда-то сельской учительницей)
не имела права убирать. Здесь царил милый сердцу Дормэса хаос: романы,
номера "Нью-йоркер", "Конгрешэнэл рекорд", "Тайм", "Нэйшн", "Нью-рипаблик",
"Нью мзссиз" и "Спекулум" (органа монашеского средневекового общества);
трактаты о налогах и денежных системах, карты, толстые тома, посвященные
исследованиям Абиссинии и Антарктики; огрызки карандашей, разболтанная
портативная пишущая машинка, рыболовные снасти, измятая копировальная
бумага, два удобных старых кожаных кресла, виндзорское кресло у письменного
стола, полное собрание сочинений Томаса Джефферсона - любимого автора
Дормэса; микроскоп и коллекция вермонтских бабочек; наконечники стрел
индейцев; тощие тетрадки вермонтских сельских виршей, напечатанных в местных
типографиях; библия, коран, Книга Мормона, "Наука и здоровье", книга
избранных отрывков из "Махабхараты", стихотворения Сэндберга, Фроста,
Мастерса, Джефферса, Огдена Нэша, Эдгара Геста, Омара Хайяма и Мильтона;
охотничье ружье и винтовка; поблекшее знамя Исайя-колледжа; полный
оксфордский словарь; пять авторучек, из которых писали только две; критская
ваза 327 года до нашей эры - пребезобразная; Мировой альманах за позапрошлый
год, с переплетом, видимо, изжеванным собакой; несколько пар очков в роговой
оправе и пенсне без оправы - уже давно ему не годившиеся; красивое,
считавшееся тюдоровским дубовое бюро из Девоншира; портреты Этана Аллена и
Тэдью Стивенса; резиновые болотные сапоги и стариковские домашние туфли из
красного сафьяна; афиша, отпечатанная "Вермонтским Меркурием" в Вудстоке 2
сентября 1840 года в честь блистательной победы вигов; двадцать четыре
коробки спичек, украденные по одной из кухни; семь книжек, трактующих о
России и большевизме-самые невероятные "за" и "против"; фотография Теодора
Рузвельта с автографом; полдюжины папиросных коробок, наполовину пустых (по
традиции оригиналов-журналистов Дормэсу надлежало бы курить добрую старую
трубку, но пропитанная никотином слюна вызывала у него отвращение); вытертый
ковер на полу, увядшая веточка остролиста с обрывком серебряной елочной
канители; коробка с семью настоящими шеффильдскими бритвами, ни разу не
бывшими в употреблении; французские, немецкие, итальянские и испанские
словари,- читал он только по-немецки; канарейка в баварской золоченой
плетеной клетке; истрепанный том "Старинных песен для дома и развлечения",
отрывки которых он часто напевал, держа книгу перед собой на коленях;
старинная чугунная печка времен Франклина - все вещи, действительно
необходимые отшельнику и совершенно не подходящие для нечестивых рук
домашних.
Прежде чем зажечь свет, Дормэс посмотрел через слуховое окно на громаду
гор, закрывавшую путаницу звезд. В середине виднелись последние огни Форта
Бьюла, далеко внизу, слева, невидимые в темноте, лежали мягкие луга, старые
фермы и большие молочные хозяйства в Этан Моуинг. Благодатная сторона,
невозмутимая и ясная, как луч света, подумал Дормэс. Он любил ее все больше,
по мере того как мирные годы текли один за другим после его бегства от
городской суеты и скученности.
Миссис Кэнди - их экономке - разрешалось входить в его отшельническую
келью лишь для того, чтобы принести ему почту, которую она оставляла на
длинном столе. Дормэс стал быстро просматривать ее, стоя у стола. (Пора
спать! Слишком много болтали сегодня вечером, и слишком он разволновался. О
господи, уже за полночь!) Он вздохнул, сел в свое виндзорское кресло,
облокотился о стол и внимательно перечитал первое письмо.
Оно было от Виктора Лавлэнда, одного из молодых интернационалистски
настроенных преподавателей в старой школе Дормэса, Исайя-колледже.
"Дорогой доктор Джессэп!
(Хм! "Доктор Джессэп!" Где там! Единственное ученое звание, которого я
когда-нибудь удостоюсь,- это магистр ветеринарии или лауреат
бальзамирования.)
У нас в колледже создалось чрезвычайно серьезное положение, и те из
нас, кто пытается встать на защиту честных современных людей, очень
встревожены... ненадолго, правда, потому что все мы, по-видимому, скоро
будем уволены. Еще два года назад большинство наших студентов высмеивало
всякую мысль о военной муштре, теперь же все стали необычайно воинственными,
и студенты с жаром изучают винтовки, пулеметы и чертежи танков и самолетов.
Двое из студентов добровольно ездят каждую неделю в Ратленд, где изучают
летное дело, очевидно, желая стать военными летчиками. Когда я осторожно
спрашиваю их, к какой же это войне они так готовятся, они чешут затылки и
говорят, что их это не интересует, - лишь бы только представилась
возможность показать, какие они бравые вояки.
Что же, мы уже привыкли к этому! Но как раз сегодня днем... в газетах
этого еще нет... попечительский совет при участии мистера Фрэнсиса Тэзброу и
нашего директора доктора Оуэна Пизли принял на своем заседании следующее
постановление - вы только послушайте, доктор Джессэп: "Всякий преподаватель
или студент Исайя-колледжа, который каким бы то ни было образом - публично,
или частным образом, в печати, или письменно, или в устном разговоре - будет
высказываться против военного обучения в Исайя-колледже или в каком-либо
другом учебном заведении Соединенных Штатов, производимого войсками
отдельных штатов, или федеральными войсками, или другими официально
признанными военными организациями нашей страны,- подлежит немедленному
исключению из колледжа, а всякий студент, который доведет до сведения
председателя или любого из попечителей колледжа о такой злостной критике со
стороны лица, так или иначе связанного с колледжем, получит хорошие отметки
по курсу военного обучения, каковые будут зачтены ему при окончании
колледжа".
Вот с какой быстротой идем мы к фашизму!
Виктор Лавлэнд".
А ведь Лавлэнд, преподававший греческий, латынь и санскрит (двум унылым
студентам), до сих пор никогда не вмешивался в дела политические,
относящиеся к периоду более позднему, чем 180-й год после рождества
христова.
"Значит, Фрэнк был на этом заседании попечительского совета и не
решился рассказать мне,- подумал Дормэс.- Поощряют студентов быть шпионами!
Гестапо! О мой дорогой Фрэнк, серьезные настали времена! Хоть ты и тупица, а
правду сказал! Директор Оуэн Пизли, надутый ханжа, разбойник, горе-педагог.
Но что я могу сделать? Ох... разве только написать еще одну передовую,
сигнализирующую об опасности?"
Он повалился в глубокое кресло и сидел в нем, беспокойно ерзая, как
маленькая встревоженная птица с блестящими глазами.
За дверью послышался шум, настойчивый, требовательный.
Он открыл и впустил Фулиша, их собаку. Фулиш был помесью английского
сеттера, эрдель-терьера, охотничьего спаньеля, боязливой лани и рычащей
гиены. Он отрывисто гавкнул в знак приветствия и прижался коричневой
атласной головой к коленям Дормэ-
От его лая проснулась канарейка в клетке, покрытой нелепым старым синим
свитером; ее веселое щебетание возвестило полдень, жаркий летний полдень
среди грушевых деревьев на зеленых холмах Гарца, что было ни с чем не
сообразно. Но щебетание птички и присутствие преданного Фулиша успокоили
Дормэса; ему уже не казались важными и военное обучение и изрыгающие угрозы
политиканы, и, успокоенный, он уснул в своем старом кожаном кресле.
Всю эту июньскую неделю Дормэс с нетерпением ждал, когда же наступит
суббота, два часа дня - ведь сам бог назначил это время для еженедельного
пророчества епископа Пола Питера Прэнга по радио.
Сейчас, в 1936 году, за шесть недель до начала партийных съездов, было
уже вполне очевидно, что ни Франклин Рузвельт, ни Герберт Гувер, ни сенатор
Ванденберг, ни Огден Миллз, ни генерал Хью Джонсон, ни полковник Фрэнк Нокс,
ни сенатор Бора не будут выставлены ни одной из партий кандидатами на пост
президента и что знаменосцем республиканской партии, то есть как раз тем,
кому никогда не приходится тащить большое, надоевшее и немного смешное
знамя, будет верный своей партии и при этом честный старомодный сенатор Уолт
Троубридж. В этом человеке было что-то от Линкольна, что-то напоминало Уилла
Роджерса и Джорджа Норриса, что-то неуловимо роднило его с Джимом Фарлеем, а
во всем остальном он был все тем же простым, грузным, невозмутимым и
независимым Уолтом Троубриджем.
Не оставалось также сомнений, что кандидатом демократической партии
станет этот ракетой взвившийся сенатор Берзелиос Уиндрип и что Уиндрип, по
существу, лишь маска с громовым голосом, за которой скрывается сатанинский
мозг - секретарь Уиндрипа Ли Сарасон.
Отец сенатора Уиндрипа был аптекарем в маленьком городишке на Западе;
честолюбивый неудачник, он назвал сына Берзелиос по имени шведского химика.
Все знали его под именем "Бэз". Он прошел курс обучения в одном из южных
баптистских колледжей, потом обучался в Джерси-сити, затем в Чикагской школе
права и в завершение всего обосновался в своем родном штате, чтобы заняться
адвокатской практикой и оживить местную политическую жизнь. Он неутомимо
разъезжал по штату, произносил пылкие и веселые речи, вдохновенно отгадывал,
какие политические доктрины будут иметь успех у публики; он умел горячо
пожать руку и охотно давал взаймы деньги. Он пил кока-кола с методистами,
пиво - с лютеранами, калифорнийское белое вино - с деревенскими
лавочниками-евреями и, когда никто посторонний не видел, пил с ними со всеми
виски.
В течение двадцати лет он так же неограниченно правил в своем штате,
как султан в Турции.
Он никогда не был губернатором: он был достаточно проницателен, чтобы
понимать, что его репутация знатока по части рецептов изготовления пунша,
разновидностей покера и психологического подхода к стенографисткам обречет
его на провал у благочестивых избирателей, и он удовольствовался тем, что
водворил на губернаторское место сельского учителя, эдакую дрессированную
блеющую овцу, которую он весело тащил за собой на широкой голубой ленте.
Жители штата были уверены, что получили "хорошее управление",- благодаря
Бэзу Уиндрипу, а не губернатору.
Уиндрип был инициатором строительства автомобильных дорог и
объединенных сельских школ; он заставил администрацию штата купить тракторы
и комбайны и предоставить их фермерам во временное пользование за
определенную плату. Он был уверен, что в будущем Америка завяжет тесные
деловые отношения с русскими, и, хотя презирал всех славян, заставил
университет своего штата впервые на Западе ввести в программу курс русского
языка. Самым оригинальным его изобретением было увеличение численности войск
этого штата в четыре раза и награждение лучших солдат тем, что им
предоставлялась возможность изучать сельское хозяйство, авиадело,
радиотехнику и технику автомобильного дела.
Солдаты смотрели на него, как на своего генерала и своего бога, и когда
генеральный прокурор штата явил, что намерен предать Уиндрипа суду за
расхищение 200 тысяч долларов из налоговых средств, войска стали на защиту
Бэза Уиндрипа, словно это была его личная гвардия; заняв помещения всех
судебных и других государственных учреждений и установив пулеметы на улицах,
ведущих к Капитолию, они изгнали врагов Уиндрипа из города.
Он воспринял свое избрание в Сенат как осуществление собственного
наследственного права. В течение шести лет единственным человеком,
оспаривавшим у него славу самого шумливого и беспокойного человека в Сенате,
был покойный Хьюи Лонг из Луизианы.
Он проповедовал утешительное евангелие перераспределения богатств, при
котором на долю каждого жителя страны приходилось бы по нескольку тысяч
долларов в год (что касается точного количества тысяч, то оно у Бэза
ежемесячно менялось), но и богатые могли бы существовать безбедно при
ограничении их доходов до 500 тысяч долларов в год. Таким образом,
перспектива избрания Уиндрипа президентом сулила всем счастье.
Преподобный доктор Эгертон Шлемиль, настоятель кафедрального собора св.
Агнесы в Сант-Антонио (Техас), заявил (раз в проповеди, раз в слегка
отредактированном отчете о проповеди в газетах и семь раз в интервью), что
приход Бэза к власти будет подобен "благостному всеоживляющему дождю,
пролившемуся на запекшуюся и жаждущую почву". Доктор Шлемиль ничего не
сказал о том, что будет, если благостный дождь будет лить четыре года
подряд.
Никто, и даже вашингтонские корреспонденты, в точности не знал, сколь
значительная роль в карьере сенатора Уиндрипа принадлежала его секретарю Ли
Сарасону. Когда Уиндрип впервые пришел к власти в своем штате, Сарасон был
главным редактором самой распространенной газеты в этой части страны.
Происхождение Сарасона было и осталось тайной.
Говорили, что он уроженец Джорджии, Миннесоты, Ист-Сайда в Нью-Йорке,
Сирии; что он чистокровный янки, еврей, чарлстонский гугенот. Было известно,
что юношей он проявил исключительную храбрость, когда служил лейтенантом
пулеметной части во время мировой войны, и что потом он еще года три-четыре
слонялся по Европе: работал в парижском филиале нью-йоркского "Геральда";
занимался живописью и вопросами черной магии во Флоренции и Мюнхене;
несколько месяцев изучал социологию в Высшей экономической школе в Лондоне;
якшался с чрезвычайно странной публикой в ночных ресторанах Берлина.
Вернувшись на родину, Сарасон сразу заделался "бесстыжим репортером",
уверявшим, что лучше пусть его назовут "проституткой", чем
"слюнтяем-журналистом". Подозревали все же, что, несмотря на это, он
сохранил способность читать.
Ему случалось быть то социалистом, то анархистом. Даже в 1936 году
кое-кто из состоятельных лиц утверждал, что Сарасон слишком "радикален", но
в действительности он потерял веру в массы (если у него таковая была) в
период оголтелого послевоенного национализма и.верил теперь только в твердую
власть немногочисленной олигархии. Тут он был настоящий Гитлер, настоящий
Муссолини.
Сарасон был сухопарый, сутулый человек, с редкими бесцветными волосами
и толстыми губами на костлявом лице. Его глаза были подобны искрам на дне
двух темных колодцев. В его длинных руках была какая-то бескровная сила. Он
обычно поражал тех, кто здоровался с ним за руку,- вдруг заламывал им пальцы
назад с такой силой, что чуть не ломал их. Это мало кому нравилось. Как
газетный работник он был специалистом высшей марки. Он умел разнюхать дело о
мужеубийстве, о подкупе политического деятеля,- разумеется, такого, который
принадлежал к группировке, враждовавшей с его газетой,- об истязании
животных или детей, причем сообщения последнего рода он любил писать сам, не
поручая их репортерам, и тогда вы ясно видели перед собой промозглый погреб,
слышали звуки хлыста и ощущали липкую кровь.
По сравнению с газетчиком Ли Сарасоном маленький Дормэс Джессэп из
Форта Бьюла был примерно тем же, чем является сельский священник по
сравнению с получающим 20 тысяч долларов дохода священнослужителем
двадцатиэтажного радиофицированного нью-йоркского молитвенного дома.
Сенатор Уиндрип официально числил Сарасона своим секретарем, но все
знали, что Сарасон далеко не только секретарь: он и телохранитель, и
вдохновитель, и советник по рекламе и финансам. В Вашингтоне Ли Сарасон стал
тем человеком, с которым больше всех считались и которого меньше всех любили
корреспонденты газет в вашингтонском сенатском управлении.
Уиндрип в 1936 году был молодым сорокавосьмилетним человеком; Сарасон
же в свои сорок лет был пожилым человеком со впалыми щеками.
Надо полагать, что Сарасон пользовался заметками, продиктованными
Уиндрипом, хотя он и сам обладал достаточно смелой фантазией; несомненно,
что это он фактически написал единственную книгу Уиндрипа, библию его
последователей, представляющую собой смесь автобиографии, экономической
программы и развязной похвальбы, под названием "В атаку".
Это была острая книга, содержавшая больше планов преобразования мира,
чем все романы Герберта Уэллса, вместе взятые.
Самым популярным и, пожалуй, наиболее часто цитировавшимся отрывком из
книги "В атаку" - отрывком, который полюбился провинциальной печати за
простоватую грубость (хотя писал его человек, посвященный в тайны оккультных
наук, именуемый Сарасон), был следующий:
"Когда я еще был ребенком и носился по полям, мы, мальчишки, обходились
одной помочей на штанах и говорили попросту "штаны", "помочи". Эта помоча
охраняла нашу скромность не хуже, чем если бы мы церемонничали и говорили
"подтяжки" и "брюки". Вот так же обстоит дело и с так называемой "научной
экономикой". Марксисты думают, что если они называют помочи подтяжками, то
этим они начисто обесценивают старомодные идеи Вашингтона, Джефферсона и
Александра Гамильтона. Что до меня, то я приветствую использование любого
экономического открытия, имевшего место в так называемых фашистских странах
- в Италии, Германии, Венгрии и Польше и даже, черт возьми, в Японии! Быть
может, нам когда-нибудь придется задать жару этим маленьким желтолицым
человечкам, чтобы они не ущемляли наши вполне законные интересы в Китае, но
из-за этого мы ни в коей мере не должны пренебрегать некоторыми хитроумными
идеями, разработанными этими способными пронырами.
Я хочу, выпрямившись во весь рост, во всеуслышание заявить, что нам
надо во многом изменить нашу систему, может быть, изменить даже всю
конституцию (но изменить законно, а не путем насилия), поднять ее от эпохи
езды на лошадях по проселочным дорогам до уровня нашей эпохи автомобилей и
бетонных шоссе.
Исполнительная власть должна получить большую свободу действий и иметь
возможность быстро и решительно действовать в нужных случаях; ее не должна
связывать масса пройдох-адвокатов, членов Конгресса, которым требуются
месяцы на то, чтобы выговориться во время прений. Но - и это "но" такое же
большое, как сарай с сеном в усадьбе дьякона у нас в деревне,- эти
экономические нововведения являются только средством для достижения Цели, а
Цель в основном остается неизменной: это все те же принципы свободы,
равенства и справедливости, в защиту которых выступали наши предки,
основоположники этой великой страны, в 1776 году".
Самым запутанным и непонятным в предвыборной кампании 1936 года было
взаимоотношение обеих руководящих партий. Старая гвардия республиканцев
жаловалась, что их гордая партия оказалась на положении бедного просителя;
ветераны демократической партии выражали недовольство тем, что их
традиционные крытые фургоны битком набиты университетскими профессорами,
городскими жуликами и владельцами яхт.
Соперником сенатора Уиндрипа в сердцах народа был политический титан,
которого, казалось, не должны были интересовать никакие посты,- преподобный
Пол Питер Прэнг из Персеполиса (Индиана), епископ методистской епископальной
церкви, человек лет на десять старше Уиндрипа. Его еженедельная речь по
радио, произносимая в субботу, в два часа дня, была для миллионов людей в
полном смысле божественным откровением. Столько сверхъестественной мощи было
в этом голосе, звучавшем в эфире, что ради него мужчины опаздывали на гольф,
а женщины даже откладывали свою субботнюю партию в бридж.
Отец Чарльз Кофлин из Детройта первый придумал способ, как освободить
свои политические проповеди от всякой цензуры путем "покупки своего
собственного времени в эфире"; только в двадцатом веке человечество получило
возможность покупать время, как оно покупает мыло и бензин. По своему
воздействию на всю американскую жизнь и мышление это изобретение почти не
уступало идее Генри Форда - сбывать автомобили по дешевой цене миллионам
людей, вместо того чтобы продавать их в небольшом количестве в качестве
предметов роскоши.
Но епископ Пол Питер Прэнг настолько превосходил пионера этого дела
отца Кофлина, насколько "форд-К-8" превосходил модель "А".
Прэнг был более чувствителен, чем Кофлин; он больше шумел, больше
распинался, больше поносил своих врагов, открыто называя их по имени,
расписывая пикантные подробности; он рассказывал больше забавных анекдотов и
гораздо больше трагических историй о банкирах, атеистах и коммунистах,
которые раскаялись только на смертном одре. Он больше гнусавил на
отечественный лад, был чистокровным представителем Среднего Запада, и предки
его были шотландскими протестантами из Новой Англии, в то время как Кофлина
богатые фермеры всегда немного подозревали в том, что он католик с приятным
ирландским произношением.
Ни один человек в мире не имел такой аудитории, как епископ Прэнг, и не
обладал такой несомненной властью. Когда он требовал, чтобы его слушатели
через своих членов Конгресса голосовали за тот или иной законопроект, потому
что ему, Прэнгу, ex cathedra1, ему одному, без всякой коллегии кардиналов,
открылось, за что им надлежит голосовать,- пятьдесят тысяч человек сломя
голову бросались к телефону или мчались в машинах по грязи на ближайший
телеграф, чтобы от его имени передать правительству свои распоряжения. Таким
образом, благодаря магии эфира Прэнг достиг такой власти, по сравнению с
которой любая историческая корона должна была казаться жалкой мишурой.
1 С кафедры (лат.).
Миллионам членов Лиги он посылал размноженные на мимеографе письма с
факсимиле его подписи и обращением, так искусно впечатанным, что каждый
радовался, вообразив, что получил привет лично от основателя Лиги.
Дормэс Джессэп, сидя в своей глуши, в горах, никак не мог понять, в чем
суть политического евангелия, так громогласно возвещаемого епископом Прэнгом
с его Синая, который со своим микрофоном и отпечатанными на машинке
откровениями, рассчитанными во времени с точностью до одной секунды, гораздо
более поражал и сильнее действовал на воображение, чем настоящий Синай.
В частности, Прэнг ратовал в своих проповедях за национализацию банков,
рудников, гидростанций и транспорта; за ограничение доходов, за увеличение
заработной платы, усиление профсоюзов, более быстрое распространение
потребительских товаров. Но ведь теперь все - от виргинских сенаторов до
миннесотских членов рабоче-фермерской партии - пробавлялись этими
благородными теориями, и уже не осталось легковерных людей, которые верили
бы в осуществление хотя бы одной из них.
Существовало мнение, что Прэнг был лишь покорным рупором своей огромной
организации, именуемой "Лигой забытых людей". Было широко распространено
убеждение, что Лига насчитывает в своих рядах (хоть ни одна фирма с
профессиональными бухгалтерами не проверяла еще ее списков) двадцать семь
миллионов членов вместе с соответствующим ассортиментом федеральных
чиновников, чиновников штатов и городских чиновников и с массой комиссий под
пышными названиями, вроде "Национальная комиссия по составлению статистики
безработицы и нормальной занятости рабочей силы в соевой промышленности".
Как бы то ни было, епископ Прэнг не в виде смиренного и слабого гласа
божия, а всей своей величавой персоной появлялся и выступал с речами перед
двадцатитысячными аудиториями, объезжая все крупнейшие города страны и
гастролируя в громадных залах для боксерских состязаний, в кинодворцах, на
оружейных заводах, на бейсбольных полях и в цирках; по окончании митинга его
проворные помощники собирали членские взносы и заявления о принятии в члены
"Лиги забытых людей". Когда его хулители робко намекали, что все это очень
романтично, забавно и красочно, но не очень-то достойно, епископ Прэнг
отвечал: "Учитель охотно говорил и перед любыми простолюдинами, желавшими
слушать его"; никто не осмеливался возразить ему на это: "Вы-то ведь не
Учитель... пока еще".
При всех блестящих успехах Лиги с ее массовыми митингами ни разу не
было случая, чтобы тот или иной догмат Лиги или же тот или иной случай
давления, оказанного ею на Конгресс и президента для проведения какого-либо
закона, исходили от кого-нибудь, кроме самого Прэнга, действующего в едином
лице, без всяких комиссий или сподвижников. Все, к чему стремился этот
Прэнг, так часто твердивший о смирении и скромности спасителя, заключалось в
том, чтобы сто тридцать миллионов людей были абсолютно послушны ему, своему
королю-жрецу, во всем, касавшемся их личной и общественной жизни, их способа
добывать себе пропитание и всех их взаимоотношений с им подобными.
- И это,- ворчал Дормэс Джессэп, наслаждаясь благочестивым возмущением
своей жены Эммы,- делает Прэнга тираном похуже, чем Калигула... и фашистом
похуже, чем Наполеон. Знаешь, я, конечно, не верю всем этим слухам о том,
что Прэнг присваивает членские взносы, и деньги от продажи брошюр, и
пожертвования для оплаты его выступлений по радио. Мне кажется, что здесь
дело гораздо хуже. Я боюсь, что он честный фанатик! Вот почему он и
представляется мне как реальная угроза фашизма... Он так чертовски гуманен,
так благороден, что большинство людей охотно предоставило бы ему управлять
решительно всем, а в стране таких размеров, как наша, эта работка не из
легких... Не из легких, моя милая... даже для методистского епископа,
получающего так много приношений, что он может себе позволить "покупать
время"!
А между тем Уолт Троубридж, вероятный кандидат республиканской партии
на пост президента, страдавший чрезмерной честностью и не желавший обещать
чудес, упорно твердил, что мы живем в Соединенных Штатах Америки, а не на
усыпанном золотом пути к Утопии.
Ничего утешительного в таком реализме не было, так что всю эту
дождливую июньскую неделю, когда отцветали яблони и увядала сирень, Дормэс
Джессэп ждал очередной энциклики папы Пола Питера Прэнга.
V
Я слишком хорошо знаю Прессу. Почти все редакторы таятся в своих
грязных норах; эти люди не думают о Семье, об интересах Общества, о радости
прогулок на свежем воздухе и помышляют лишь о том, как бы всех оболгать,
улучшить собственное положение и набить свои бездонные карманы, извергая
клевету на государственных деятелей, готовых отдать все для блага Общества и
всегда легкоуязвимых, так как они находятся у всех на виду в ослепительном
сиянии трона.
"В атаку". Берзелиос Уиндрип.
Июньское утро сияло; последние лепестки отцветающих диких вишен лежали,
влажные от росы, на траве, и реполовы весело возились на лужайке, Дормэса,
любившего поваляться в постели и подремать украдкой после того, как в восемь
часов его будили, что-то заставило быстро вскочить и проделать несколько
гимнастических упражнений. Он стоял перед окном своей комнаты и глядел на
темные массивы сосен на горных склонах, по ту сторону реки Бьюла, в трех
милях от его дома.
Последние пятнадцать лет у Дормэса и Эммы были отдельные спальни;
нельзя сказать, чтобы Эмма была этим так уж довольна, но Дормэс уверял, что
он ни с кем не может спать в одной комнате, так как ночью он бормочет во сне
и любит ворочаться в кровати и взбивать подушки без опасения кого-нибудь
обеспокоить.
Была суббота - день прэнговских откровений, но в это ясное утро, после
стольких дождливых дней, Дормэcу совсем не хотелось думать о Прэнге; он
думал о том, что его сын Филипп неожиданно приехал с женой из Вустера, чтобы
провести с ними субботу и воскресенье, и о том, как они всей компанией
вместе с Лориндой Пайк и Баком Титусом устроят "настоящий старомодный
семейный пикник".
На этом все настаивали, даже светская Сисси, которая в свои
восемнадцать лет уделяла очень много времени теннису, гольфу и таинственным,
бешеным автомобильным поездкам с Мэлкомом Тэзброу (только что окончившим
школу) или с внуком епископального священника Джулиэном Фоком
(первокурсником Амхерстского университета).
Дормэс ворчал, что он не может ехать ни на какой пикник; что он обязан,
как редактор, остаться дома и слушать в два часа речь епископа Прэнга по
радио; но они только смеялись над ним, ерошили ему волосы и приставали к
нему до тех пор, пока он не обещал им поехать (они не знали, что он одолжил
у своего друга, местного католического священника Стивена Пирфайкса,
портативный радиоприемник и так или иначе услышит Прэнга).
Он был доволен, что с ними будут Лоринда Пайк - он любил эту
насмешливую праведницу - и Бак Титус, пожалуй, самый близкий его друг.
Джеймсу Баку Титусу, которому было пятьдесят лет от роду, можно было
дать не больше тридцати восьми; стройный, широкоплечий, с тонкой талией,
длинными усами и смуглой кожей, Бак был типичным американцем прежних времен
в стиле Даниэля Буна. Получив образование в Виллиамсе, он затем десять
недель провел в Англии и десять лет - в штате Монтана; эти десять лет ушли
на разведение рогатого скота, геологоразведочную работу и на занятие
коневодством. Его отец, довольно богатый железнодорожный подрядчик, оставил
ему большую ферму около Вест-Бьюла, и Бак, вернувшись домой, занялся
выращиванием яблонь, разведением моргановских жеребцов и чтением Вольтера,
Анатоля Франса, Ницше и Достоевского. Во время войны он был простым рядовым,
презирал своих офицеров, отказался от офицерского чина и восхищался
действиями немцев в К?льне. Он хорошо играл в поло, а охоту с собаками
считал детской забавой. Что касается политики, то он не столько сокрушался о
тяжелом положении рабочих, сколько презирал прижимистых эксплуататоров,
засевших в своих конторах и зловонных фабриках. В общем, насколько это
возможно в Америке, он был похож на английского деревенского сквайра. Бак
был холостяком и занимал большой дом, построенный в средневикторианском
стиле. Хозяйство у него вела приветливая чета негров; в своем строгом жилище
он иногда принимал не совсем строгих дам. Он называл себя "агностиком", а не
"атеистом" только потому, что презирал выкрики и завывания присяжных
атеистов. Он был циничен, редко улыбался и был неизменно предан всем
Джессэпам. Участие Бака в пикнике радовало Дормэса не меньше, чем его внука
Дэвида.
"Возможно, что и при фашизме все будет так же спокойно и мы будем
по-прежнему распивать чай да, пожалуй, еще и с медом",- подумал Дормэс,
надевая свой щегольской загородный костюм.
Единственное, что омрачало веселые приготовления к пикнику, было грубое
ворчание работника Джессэпов Шэда Ледью. Когда его попросили повертеть
мороженицу, он проворчал: "Почему это вы не могли приобрести электрическую
мороженицу?" Особенно громко ворчал он по поводу тяжести корзинок с
припасами для пикника, а когда его попросили в отсутствие хозяев привести в
порядок подвал, он ничего не сказал, но взгляд его выражал молчаливое
бешенство.
- Вам бы следовало избавиться от этого Ледью! - настойчиво повторял сын
Дормэса Филипп, адвокат.
- Ох, и сам не знаю!- размышлял Дормэс вслух.- Может быть, это только
моя беспомощность. Но я убеждаю себя, что провожу социальный эксперимент...
пытаюсь привить ему обходительность среднего неандертальца. А быть может, я
боюсь его... он, пожалуй, из тех мстительных крестьян, что поджигают
амбары... Ты знаешь, Фил, что он много читает?
- Неужели!
- Да, да! Большей частью киножурналы с декольтированными дамами и
приключенческими рассказами, но он читает и газеты. Он говорил мне как-то,
что восхищается Бэзом Уиндрипом и уверен, что Уиндрип станет президентом и
тогда каждый... боюсь, что он имел в виду только себя... будет иметь пять
тысяч в год. Сторонники Бэза, видимо,- истые филантропы.
- Послушай, папа! Ты не понимаешь сенатора Уиндрипа. Конечно, кое в чем
он демагог... много кричит о том, как он повысит подоходный налог и захватит
банки, но он этого не сделает, конечно... это только приманка для тараканов.
А что он сделает - и, может быть, только он и способен сделать это,- он
защитит нас от этих большевиков, которые рады были бы сунуть всех нас,
едущих на пикник, и вообще всех порядочных, чистоплотных людей, привыкших
жить каждый в своей комнате, в общественные спальни и заставить нас варить
щи на примусе, поставленном на кровать! Да, да! А может быть, и вовсе
"ликвидировать" нас! Да, сэр, Берзелиос Уиндрип - вполне подходящий парень,
чтобы расправиться с этими подлыми, трусливыми еврейскими шпионами, которые
корчат из себя американских либералов!
"Это лицо - лицо моего разумного сына Филиппа, но голос принадлежит
антисемиту Юлиусу Штрейхеру",- вздохнул Дормэс.
Для пикника выбрали площадку среди серых, поросших лишайником скал,
откуда виднелись березовая роща на горе Террор и ферма двоюродного брата
Дормэса Генри Видера, солидного, молчаливого вермонтца добрых, старых
времен. За отдаленным горным ущельем матово поблескивало озеро Чамплейн, а
за ним высилась громада Эдирондакских гор.
Дэви Гринхилл со своим любимцем Баком Титусом боролись на жесткой
луговой траве. Филипп и доктор Фаулер Гринхилл, зять Дормэса (Фил в свои
тридцать два года - тучный и наполовину облысевший; Фаулер - с непокорной
ярко-рыжей шевелюрой и такими же рыжими усами), обсуждали достоинства
автожира. Дормэс лежал, прислонившись головой к скале, надвинув на глаза
шляпу и глядя вниз на райскую красоту долины Бьюла; он не мог бы поручиться,
но ему казалось, что он видит сияющего ангела, летящего над долиной. Женщины
- Эмма, Мэри Гринхилл, Сисси, жена Филиппа и Лоринда Пайк - раскладывали
провизию: бобы с хрустящей соленой свининой, жареных цыплят, картофель,
печенье к чаю, желе из диких яблок, салат, пирог с изюмом - на красной с
белым скатерти, постеленной на ровной скале.
Если бы не стоявшие тут же автомобили, можно было бы вообразить Новую
Англию 1885 года: туго зашнурованных женщин в плоских шляпках и закрытых
платьях с турнюрами, мужчин в твердых соломенных шляпах с развевающимися
лентами, с бакенбардами,- борода Дормэса не была бы подстрижена и
развевалась бы, как свадебная вуаль. Когда доктор Гринхилл привел еще и
кузена Генри Видера, рослого, но очень застенчивого фермера дофордовских
времен, в опрятном полинялом комбинезоне, то время словно стало
"непродажным", устойчивым, безмятежно ясным.
И от беседы веяло умиротворяющей обыденностью, приятной скукой времен
королевы Виктории. Как бы ни тревожился Дормэс по поводу настоящего момента,
как бы легкомысленно ни мечтала Сисси о любезных ее сердцу Джулиэне Фоке и
Мэлкоме Тэзброу, здесь не было ничего современного и нервозного, ничего, что
отдавало бы Фрейдом, Адлером, Марксом, Бертраном Расселом или другими
кумирами 1930 годов. Все слушали, как матушка Эмма болтала с Мэри и Мериллой
о том, что ее розы повредило заморозками, а новые молодые клены обгрызла
полевая мышь, и как трудно добиться, чтобы Шэд Ледью приносил достаточно
дров для камина, и как жадно поглощает Шэд за завтраком у Джессэпов свиные
отбивные с жареным картофелем и пирог.
И потом - красоты природы! Женщины восхищались расстилавшимся перед
ними видом, как влюбленные, проводящие медовый месяц у Ниагарского водопада.
Дэвид и Бак Титус играли теперь в корабль на скале, которая служила им
мостиком; Дэвид был капитаном Попи, а Бак - боцманом; и даже доктор Гринхилл
- неутомимый воитель, постоянно раздражающий окружное управление
здравоохранения своими докладами о неряшливом и грязном состоянии приюта для
бедных фермеров и о зловонии в окружной тюрьме,- размяк на солнышке и с
величайшим вниманием следил за злополучным маленьким муравьем, бегавшим взад
и вперед по веточке. Его жена Мэри, любительница игры в гольф, участница
теннисных состязаний, организатор веселых, не слишком хмельных вечеринок с
коктейлями в сельском клубе, одетая в модный коричневый костюм с зеленым
шарфиком, по-видимому, охотно вернулась на время в уютную домашнюю
атмосферу, созданную ее матерью, и с величайшей серьезностью обсуждала
способ приготовления сандвичей с сельдереем и рокфорским сыром на
поджаренных бисквитах. Она снова была красивой "старшей дочерью Джессапа" в
белом доме с мансардой.
И Фулиш, лежавший на спине, бессмысленно задрав вверх все четыре лапы,
был самым идиллически старомодным из всех.
Разговор ненадолго принял серьезный оборот, лишь когда Бак Титус
проворчал, обращаясь к Дормэсу:
- В наши дни появилось множество мессий, и каждый так и норовит
схватить тебя за горло... Бэз Уиндрип, и епископ Прэнг, и отец Кофлин, и
доктор Таунсенд (хотя он, кажется, вернулся в Назарет), и Эптон Синклер, и
преподобный Фрэнк Бухман, и Бернард Макфадден, и Уильям Рэндольф Херст, и
губернатор Толмедж, и Флойд Олсон, и... Знаете, я уверен, что самый лучший
мессия из всех - это негр, отец Дивайн. Он не обещает кормить обездоленных в
течение десяти лет - вместе со спасением он сразу раздает жареные куриные
ножки и шейки. Как насчет того, чтобы сделать его президентом?
Внезапно неизвестно откуда появился Джулиэн Фок. Этот молодой человек,
первокурсник Амхерстского университета, внук епископального пастора, после
смерти своих родителей живший вместе со своим дедом, был в глазах Дормэса
самым сносным из всех ухаживающих за Сисси молодых людей,- светловолосый,
крепкий, с приятным узким лицом и проницательными глазами. Он называл
Дормэса "сэр" и в противоположность большинству юношей Форта, помешанных на
радио и автомобилях, читал книги, по собственному желанию читал Томаса
Вулфа, Уильяма Роллинса, Джона Стрэчи, Стюарта Чэйса и Ортегу. Кого
предпочитала Сисси, его или Мэлкома Тэзброу, отец не знал. Мэлком был выше и
шире Джулиэна и ездил на собственном лимузине, Джулиэн же мог только брать
на время у деда его старый, дешевый автомобиль.
Сисси и Джулиэн добродушно пререкались по поводу умения Алисы Эйлот
играть в триктрак, а Фулиш почесывался на солнцепеке.
Но Дормэс был настроен далеко не идиллически. Он был встревожен, он
многое знал. В то время как все шутили: "Когда же Папа будет выступать по
радио?" и "Что он будет делать: исполнять песенки или возвещать о хоккее?",-
Дормэс настраивал взятый с собой ненадежный приемник. Он думал, что окажется
в приятной атмосфере тихого семейного уюта, так как поймал программу из
старинных песен, и вся компания, включая кузена Генри Видера, который питал
тайное пристрастие к бродячим скрипачам, народным танцам и комнатным
органчикам, тихонько подпевала "Веселого трубадура", "Девушку из Афин" и
"Милую Нелли Грэй". Но когда диктор сообщил, что песенки исполняются по
заказу фирмы "Тойли-Ойли, Натуральное домашнее слабительное" и что
исполнители - секстет молодых людей с ужасным названием "Смягчители", Дормэс
резко выключил радио.
- Что случилось, папа?- закричала Сисси.
- "Смягчители"!! Боже мой, эта страна заслуживает того, что ей вскоре
предстоит!-огрызнулся Дормэс.- Может быть, нам действительно нужен такой Бэз
Уиндрип.
Наступил час (его следовало бы возвестить соборными колоколами)
еженедельной речи епископа Пола Питера Прэнга.
Этот голос, исходивший из душного, пропахшего шерстяными
священническими одеждами кабинета в Персеполисе (Индиана), достигал
отдаленнейших звезд; он облетал весь мир со скоростью 186 тысяч миль в
секунду; он с шумом врывался в каюту китобойного судна в темном полярном
море; в контору, отделанную дубовой панелью, похищенной из Ноттингэмширского
замка, которая находилась на шестьдесят седьмом этаже здания на Уолл-стрите;
в помещение министерства иностранных дел в Токио; в скалистую ложбину,
осененную белыми березами на горе Террор, в Вермонте.
Епископ Прэнг говорил, как обычно,- с торжественной
доброжелательностью, с мужественной силой, которые придавали его личности,
волшебно возникавшей перед всеми на невидимом воздушном пути, одновременно и
властность и обаяние; и каковы бы ни были его намерения, слова его были
ангельские:
- Друзья мои, радиослушатели, мне удастся говорить с вами еще только
шесть раз до съездов, которые решат судьбу нашего растерявшегося народа;
наступило время действовать, да, действовать! Довольно слов! Разрешите мне
напомнить вам некоторые отдельные фразы из шестой главы пророка Иеремии,
которые приобретают пророческий смысл в этот час отчаянного кризиса,
наступившего в Америке:
"Собирайтесь, дети Вениаминовы, и бегите из сердца Иерусалима...
Готовьте против нее войну... вставайте и пойдем в полдень. Горе нам! День
уже склоняется к вечеру, уже ложится тень вечера. Встаньте! Пойдем ночью и
разорим ее чертоги... Я преисполнен гнева господня; не могу более терпеть;
изолью его на детей на улице и на собрание юношей; взяты будут муж с женою,
и возмужалый вместе с престарелым... Я простру руку мою на жителей земли
сей, говорит господь. Ибо все, от малого до большого, предались
корыстолюбию, и от пророка до священника все поступают коварно... говоря:
"Мир! Мир!",- хотя и нет мира".
Так сказано в библии о старом времени... Но это сказано и об Америке
1936 года!
У нас нет мира! Прошло уже больше года с тех пор, как "Лига забытых
людей" предупреждала политических деятелей и все правительство, что нам до
смерти надоело положение обездоленных и что, наконец, нас больше пятидесяти
миллионов; что мы не хнычущая толпа: мы обладаем волей, голосом и правом
голосовать, чтобы заставить с собой считаться! Мы достаточно ясно и
определенно заявили всем политическим деятелям, что мы требуем - да, да, мы
именно требуем - определенных мероприятий и что мы не потерпим никакого
отлагательства. Снова и снова требовали мы, чтобы как право распоряжаться
кредитами, так и право выпускать деньги было безоговорочно отнято у частных
банков; чтобы солдаты не только получили пенсию, которую они заработали себе
кровью и страданиями в 1917 и 1918 годах, но чтобы установленная сумма была
теперь удвоена; чтобы все чрезмерные доходы были строго сокращены и право
наследства ограничено,- дабы обеспечить содержание наследников только в юном
и престарелом возрасте; чтобы рабочие и фермерские союзы были не только
признаны как орудие для совместного улаживания недоразумений, но чтобы они
были превращены, наподобие синдикатов в Италии, в официальные органы
правительства, представляющие трудящихся; и чтобы международный еврейский
капитал, и международный еврейский коммунизм, и анархизм, и атеизм были - со
всей суровой торжественностью и строгой непреклонностью, на какие способен
наш великий народ,- лишены возможности действовать. Те из вас, кто слушал
мои прежние выступления, знают, что я,- вернее, что "Лига забытых людей",-
не имеет ничего против отдельных евреев; мы гордимся тем, что в числе наших
директоров имеются раввины, но подрывные международные организации, которые,
к несчастью, в большинстве своем состоят из евреев, должны быть вытравлены
каленым железом и стерты с лица земли.
Эти требования мы предъявили,- и как долго, о господи, как долго все
эти политические деятели и ухмыляющиеся крупные капиталисты делали вид, что
они прислушиваются к нашему голосу, что они повинуются! "Да, да, господа из
"Лиги забытых людей", мы понимаем, дайте только нам время!" Больше мы не
дадим им времени!!! Их время кончилось, как и вся их нечестивая власть!
Консервативные сенаторы, Торговая палата Соединенных Штатов, крупнейшие
банкиры, короли стальной, автомобильной, электрической и угольной
промышленности - все они подобны королям из династии Бурбонов, о которых
было сказано, что "они ничего не забыли и ничему не научились".
Но ведь те умерли на гильотине!
Может быть, мы сумеем быть милостивее к нашим Бурбонам. Может быть -
может быть,- нам удастся спасти их от гильотины, от виселицы, от расстрела.
Может быть, мы при нашем новом режиме, при нашем "новом курсе", который
действительно будет новым курсом, а не наглым экспериментом,- может быть, мы
ограничимся тем, что заставим этих важных финансистов и политиков посидеть
на жестких стульях, в мрачных конторах, работая бесконечное число часов
пером или стуча на пишущей машинке, как это делали для них в течение
стольких лет многочисленные рабы в белых воротничках.
Теперь настал, как говорит сенатор Берзелиос Уиндрип, "час атаки". Мы
перестали бомбардировать невнимательные уши этих лицемеров. Мы выходим из
окопов, чтобы броситься в атаку. Наконец, после долгих месяцев совместных
совещаний руководители "Лиги забытых людей" и я сам заявляем, что на
предстоящем съезде демократической партии мы без малейших колебаний...
Слушайте! Слушайте! У нас на глазах совершается история!-закричал Дормэс
своей невнемлющей семье.
- ...отдадим миллионы голосов членов Лиги, для того чтобы провести
кандидатуру сенатора Берзелиоса Уиндрипа... на пост президента от
демократической партии, что означает, другими словами, что он будет избран и
что мы, члены Лиги, выберем его президентом Соединенных Штатов!
Его программа и программа Лиги не во всех деталях совпадают. Но он
принял на себя обязательство считаться с нашими указаниями и советами, и, во
всяком случае, до избрания мы будем безоговорочно поддерживать его - своими
деньгами, своей преданностью, своими голосами... и своими молитвами. И пусть
господь бог ведет его и нас через пустыню неправедной политики и грязного,
алчного капитала к сверкающему великолепию Земли Обетованной! Да благословит
вас бог!
Миссис Джессэп весело заметила:
- Знаешь, Дормэс, этот епископ-совсем не фашист; он настоящий красный
радикал. Но неужели это его заявление может иметь какое-нибудь значение?
"Ну и ну!" - думал Дормэс. Он прожил с Эммой тридцать четыре года, и не
чаще двух раз в год на него находило желание убить ее. Он мягко сказал:
- Оно не означает ничего особенного, кроме того, что через несколько
лет под видом заботы обо всех нас диктатура Бэза Уиндрипа будет
регламентировать все решительно, начиная с того, где нам молиться, и кончая
тем, какие детективные романы нам читать.
- Безусловно, так оно и будет! Иногда мне хочется стать коммунистом!
Забавно, что именно мне, потомку тупоголовых голландских обитателей долины
реки Гудзон!- воскликнул Джулиан Фок.
- Замечательная идея! Из огня Уиндрипа и Гитлера да в полымя
нью-йоркского "Дейли уоркер", и Сталина, и пулеметов. И еще пятилетнего
плана - мне бы, наверно, было сказано, что по решению комиссара каждая из
моих кобыл должна давать шесть жеребят в год!- сердито проворчал Бак Титус;
а доктор Фаулер Гринхилл принялся их вышучивать:
- Ах, папа, и вы тоже, Джулиэн, юный параноик, вы же просто помешались!
Диктатура?! Приходите лучше ко мне на прием и разрешите мне
освидетельствовать ваши головы! Америка - это единственная свободная страна
на земле! И, кроме того, наша страна слишком огромна для переворота! Нет,
нет! Здесь, у нас, это невозможно!
VI
Я бы скорее стал последователем какой-нибудь безумной анархистки, вроде
Эммы Гольдман, если благодаря ей в скромной хижине простолюдина прибавилось
бы маисовых лепешек, бобов и картофеля,- чем какого-нибудь государственного
деятеля стоимостью в двадцать четыре карата, вооруженного университетским
образованием и правительственными связями и добивающегося, чтобы мы
производили побольше лимузинов. Можете называть меня социалистом или другим
бранным словом, только бы вы держали другую ручку пилы и помогали мне
перепиливать огромные бревна бедности и нетерпимости.
"В атаку". Берзелиос Уиндрип.
Вся семья - и жена, и кухарка миссис Кэнди, и Сисси, и Мэри, в
замужестве миссис Фаулер Гринхилл,- считала, что здоровье Дормэса ненадежно,
что всякая простуда неминуемо перейдет у него в воспаление легких, что ему
полагается носить калоши, есть кашку, поменьше курить и никогда не
переутомляться. Его это крайне возмущало; пусть после тяжелого рабочего дня
он и шатался от усталости, но стоило ему поспать ночь - и он снова был полон
энергии, как динамо-машина, и мог "сделать номер" гораздо быстрее, чем самый
живой и молодой репортер.
Он скрывал от них свои развлечения, прятался, как маленький мальчик от
родителей; он бессовестно лгал, преуменьшая количество выкуренных папирос; у
него была припрятана бутылка бургундского, из которой он регулярно делал
глоток - только один глоток,- перед тем как лечь в постель; и, если он
обещал рано лечь спать, то гасил у себя свет и ждал до тех пор, пока у него
не оставалось никаких сомнений, что Эмма уснула, и затем зажигал снова свет,
с удовольствием читал до двух часов, свернувшись под красивыми шерстяными
одеялами, сотканными на ручном станке на горе Террор; его ноги трепетно
подергивались, как у спящего сеттера, всякий раз, когда главный инспектор
уголовного розыска, один, без оружия, входил в притон фальшивомонетчиков.
Раз в месяц он прокрадывался в кухню часа в три ночи и варил себе кофе, а
затем все сам мыл, чтобы ни Эмма, ни миссис Кэнди ничего не узнали. Он
думал, что им ни за что не догадаться!
Эти маленькие проделки доставляли ему живейшую радость; в остальном его
жизнь была посвящена служению обществу, попыткам заставить Шэда Ледью
подравнивать как следует цветочные клумбы, лихорадочному писанию передовиц,
которые волновали три процента его читателей в течение нескольких часов - от
утреннего завтрака до полудня - и к шести часам уже бесследно забывались.
Иногда, когда Эмма в воскресенье утром приходила к нему поваляться в
кровати и ласково обнимала его худые плечи, ей становилось грустно от
сознания, что он стареет и слабеет. Его плечи, думала Эмма, стали жалкими,
как плечи хрупкого ребенка; Дормэс не догадывался об этих ее печальных
мыслях.
Даже перед самым моментом отправления газетного материала в типографию,
даже когда Шэд Ледью исчезал на два часа из дому, а потом представлял счет
на два доллара за точку газонокосилки, вместо того чтобы самому ее наточить;
даже когда Сисси со своей компанией играла внизу на рояле до двух часов
ночи, между тем как у него не было ни малейшего желания бодрствовать до
утра, Дормэс никогда не бывал раздражительным, исключая лишь промежуток
между утренним вставанием и первой живительной чашкой кофе.
Умудренная опытом Эмма бывала очень довольна, когда он набрасывался на
всех до завтрака. Это означало, что он в бодром настроении и полон
интересных мыслей.
После того как епископ Прэнг преподнес корону сенатору Уиндрипу, по
мере того как приближалось время выборов кандидата в президенты, Эмма все
больше тревожилась. Дормэс молчаливо ждал утреннего завтрака, глаза у него
были воспаленные, словно его измучили тревога и бессонница. Он теперь
никогда не капризничал. Она охотно послушала бы, как он ворчит:
- Что эта идиотка, миссис Кэнди, соберется когда-нибудь подать кофе?
Сидит, наверно, читает Ветхий завет! И, может быть, дорогая моя, ты
соизволишь сказать мне, почему это Сисси никогда не встает к завтраку, даже
в тех редких случаях, когда она легла не позже часа ночи? Да, посмотри
только на эту дорожку! Она вся покрыта увядшими цветами. Негодяй Шэд,
наверное, не подметал ее уже с неделю. Клянусь, я выставлю его, и сегодня
же!
Эмма была бы теперь счастлива услышать эти знакомые зверские звуки и
прокудахтать в ответ:
- Ах, это действительно ужасно! Я пойду скажу миссис Кэнди, чтобы она
поторопилась с кофе!
Но он сидел молчаливый, бледный и развертывал номер "Дейли Информер" с
таким видом, как будто боялся увидеть новости, поступившие в газету после
того, как он в десять часов ушел из редакции.
Когда Дормэс в 1920 году выступил за признание России, Форт Бьюла был
обеспокоен подозрением, что он становится отъявленным коммунистом.
Сам-то он прекрасно понимал свою позицию, знал, что весьма далек от
левого крыла радикалов, и в лучшем случае он умеренный, вялый и, пожалуй,
немного сентиментальный либерал, которому противны напыщенность и
тяжеловесный юмор общественных деятелей и тот зуд популярности, который
заставляет прославленных проповедников, красноречивых педагогов,
актеров-любителей, богатых женщин со склонностью к общественной деятельности
или к спорту и вообще богатых женщин кокетливо приходить к редакторам газет
с фотографиями под мышкой и с притворной улыбкой лицемерного смирения на
лице. Но всякое проявление жестокости, и нетерпимости, и презрения
счастливого к несчастному рождало в нем не только отвращение, но и горячую
ненависть.
Он смутил и встревожил всех других редакторов в северной части Новой
Англии, когда заявил о невиновности Тома Муни, когда усомнился в виновности
Сакко и Ванцетти, когда осудил наше вторжение на Гаити и в Никарагуа, когда
выступил за повышение подоходного налога, когда писал статьи в
благожелательном тоне о социалистическом кандидате Нормане Томасе во время
кампании 1932 года (сам он, говоря по правде, голосовал потом за Франклина
Рузвельта), и когда, наконец, поднял шум - правда, лишь в местном масштабе и
без каких-либо последствий - по поводу рабских условий труда фермеров в
Южных штатах и сборщиков фруктов в Калифорнии. Он даже высказал в одной
передовице мысль, что когда в России все наладится и ее фабрики, и железные
дороги, и гигантские фермы будут действительно хорошо работать, ну, скажем,
в 1945 году, то она может, пожалуй, стать самой привлекательной страной в
мире для (мифического!) среднего человека. Он действительно влопался тогда с
этой передовицей, написанной после второго завтрака, за которым его довело
до белого каления тупое кваканье Фрэнка Тэзброу и Р. К. Краули. После этой
статьи он прослыл большевиком, и в течение двух дней его газета потеряла сто
пятьдесят читателей из пяти тысяч.
И при всем том он был так же далек от большевиков, как Герберт Гувер.
Он был - и прекрасно понимал это - провинциальным буржуазным
интеллигентом. В России, полагал он, запрещено все то, что делает его работу
приемлемой: уединение, право мыслить и критиковать, кого ему
заблагорассудится. Подумать только, что его убеждения могут регулировать
крестьяне в форменной одежде! Нет, лучше уж жить в хижине на Аляске, питаясь
бобами, имея сотню книг и получая раз в три года новую пару штанов!
Однажды, во время автомобильной поездки с Эммой, он заехал в летний
лагерь коммунистов. Большинство из них были евреи из городского колледжа или
аккуратные дантисты в очках, с чисто выбритыми лицами и маленькими усиками.
Они горячо приветствовали деревенских жителей из Новой Англии и были рады
возможности объяснить им марксистское евангелие (в толковании его они сильно
расходились). В некрашеной столовой, поглощая макароны с сыром, они мечтали
о черном хлебе Москвы.
Впоследствии Дормэс с усмешкой вспоминал, до чего же они похожи на
обитателей лагеря Христианской Ассоциации Молодых Людей, расположенного
через двадцать миль по той же дороге,- такие же пуритане, такие же
неудачливые проповедники и так же увлекаются глупыми играми с резиновым
мячом. Только раз он проявил опасную активность: он поддержал забастовку
рабочих каменоломни Фрэнсиса Тэзброу. Люди, которых Дормэс знал в течение
многих лет,- солидные граждане, вроде инспектора школ Эмиля Штаубмейера и
Чарли Бетса, владельца мебельного склада,-- поговаривали о том, чтобы
"выставить его вон из города". Тэзброу ругал его повсюду даже теперь, восемь
лет спустя. Забастовка провалилась, и главарь забастовщиков коммунист Карл
Паскаль был арестован за "подстрекательство к насилию". Когда Паскаль,
отличный механик, вышел из тюрьмы, он нанялся в небольшой гараж в Форте
Бьюла, к болтливому воинственному польскому социалисту Джону Полликопу,
который благоволил к нему.
Паскаль и Полликоп целыми днями шумно нападали друг на друга - битва
между социал-демократией и коммунизмом не прекращалась,- и Дормэс частенько
заезжал к ним в гараж, чтобы еще больше их раззадорить. 1 вот с этим не
могли примириться ни Тэзброу, ни Штаубмейер, ни банкир Краули, ни адвокат
Китгерик.
Не будь Дормэс потомком трех поколений добропорядочных вермонтских
налогоплательщиков, быть бы ему теперь неимущим бродячим типографом... И
тогда его вряд ли тревожили бы так горести неимущих.
Консервативно настроенная Эмма сердилась:
Не возьму в толк, зачем ты дразнишь людей, делая вид, что тебе очень
нравятся такие замусоленные механики, как этот Паскаль (я подозреваю даже,
что ты втайне питаешь нежность к Шэду Ледью!), когда ты вполне мог бы
встречаться с порядочными, зажиточными людьми, как, например, Фрэнк! И что
только они думают о тебе! Они ведь не понимают, что ты совсем не социалист,
а просто хороший, добросердечный, серьезный человек. Ох, надо бы поколотить
тебя, Дормаус!..
Ему не нравилось, когда его звали Дормаусом1.
Но это позволяла себе только Эмма и иногда, по ошибке, Бак Титус. Так
что это было вполне терпимо.
1 Игра слов: Дормэс (Doremus)-имя; Дормаус (dormouse)- соня, животное
из породы грызунов.
VII
Когда меня насильно вытаскивают из кабинета и уводят от семейного очага
на собрания, которые я ненавижу, я стараюсь сделать свою речь простой и
ясной, как речь младенца Иисуса, обращенная к ученым в храме.
"В атаку". Берзелиос Уиндрип.
В горах гремело, тучи заволакивали долину Бьюла, необычайная тьма
покрывала все черным туманом, зарево молний вырывало из тьмы крутые склоны
холмов, и тогда казалось, что это обломки скал, взлетевших на воздух.
В последних числах июля Дормэс проснулся однажды утром при таком
неистовстве небес.
Как приговоренный к смерти вскакивает с мыслью: "Сегодня меня
повесят!",- так Дормэс в смятении сел на постели, вспомнив, что сегодня
сенатора Берзелиоса Уиндрипа изберут, вероятно, кандидатом на пост
президента.
Съезд республиканской партии уже закончился избранием Уолта Троубриджа.
На съезде демократической партии в Кливленде - при большой затрате джина,
клубничной содовой и пота - уже заслушали доклады комиссий, уже сказали
подобающие слова, обращаясь к государственному флагу, и с разрешения
председателя Джима Фарлея заверили тень Джефферсона, что он останется
доволен тем, что произойдет в Кливленде на этой неделе. Перешли к выборам
кандидата. Сенатора Уиндрипа предложил полковник Дьюи Хэйк, член Конгресса и
влиятельная персона в Американском легионе. Кандидатуры таких любимцев
некоторых штатов, как Эл Смит, Картер Глэсс, Уильям Макэду и Корделл Хэлл,
встречались одобрительными аплодисментами и тут же снимались. Теперь, к
двенадцатой баллотировке, осталось четыре соперника, и они шли по
большинству голосов: сенатор Уиндрип, президент Франклин Д. Рузвельт,
сенатор Робинзон из штата Арканзас и секретарь департамента труда Фрэнсис
Перкинс.
На съезде было немало драматических моментов. Дормэс Джессэп ясно
представлял их себе по истерическим радиопередачам и бюллетеням "Ассошиэйтед
пресс",- горячие и еще дымящиеся, они падали на его стол в редакции
"Информера".
В честь сенатора Робинзона продефилировал духовой оркестр Арканзасского
университета - капельмейстер ехал впереди в старинном, запряженном лошадью
экипаже, оклеенном громадными плакатами: "Защищайте конституцию!", "Робинзон
- за оздоровление".
Имя мисс Перкинс вызвало овацию, продолжавшуюся два часа,- при этом
делегаты маршировали со знаменами своих штатов; а имя президента Рузвельта
вызвало овацию на целых три часа, причем чествование носило весьма сердечный
и дружественный характер,- делегаты знали, что мистеру Рузвельту и мисс
Перкинс несвойственны мишурный блеск и грубое шутовство и в силу этого они
не могут иметь успеха в сей критический момент всенародной истерии, когда
избирателям требуется такой цирковой трюкач, как "бунтарь" сенатор Уиндрип.
Демонстрация в честь Уиндрипа, заранее научно разработанная Ли
Сарасоном, его секретарем, уполномоченным по вопросам рекламы и доверенным
философом, ни в чем не уступала остальным. Сарасон достаточно внимательно
читал Честертона и поэтому знал, что только одна вещь больше самых больших
вещей,- это вещь настолько маленькая, что ее нетрудно увидеть и понять.
Выдвинув кандидатуру Бэза, полковник Дьюи Хэйк закончил речь
восклицанием: "Еще два слова! Слушайте! У сенатора Уиндрипа есть к
собравшимся особая просьба: чтобы на этом историческом собрании вы не теряли
времени на его чествование. Никакого чествования! Мы, члены "Лиги забытых
людей", не нуждаемся в пустых приветствиях и почестях; чего мы хотим - так
это внимательно и всерьез рассмотреть вопрос о безотлагательных нуждах
шестидесяти процентов населения Соединенных Штатов. Никаких оваций! И пусть
провидение наставит нас, когда мы принимаем самое серьезное решение в нашей
жизни!"
Когда он кончил, по центральному проходу двинулась процессия. Но это
был не парад тысяч. Шел лишь тридцать один человек, и демонстранты несли
только три флага и два больших плаката.
Во главе процессии шли два ветерана Гражданской войны - в старых синих
мундирах северян, а между ними, держа обоих под руку, представитель южан, в
сером. Все трое - тщедушные старички, которым перевалило за девяносто и
которые шли, опираясь друг на друга и робко оглядываясь, в надежде, что
никто не станет над ними смеяться.
Представитель южан нес пробитое шрапнелью полковое знамя Виргинии, а
один из северян высоко подымал потрепанный флаг Первой Миннесоты.
Почтительные аплодисменты, которыми съезд наградил манифестантов других
кандидатов, были подобны звуку дождевых капель в сравнении с бурей,
приветствовавшей этих трех трясущихся, еле переставляющих ноги стариков.
На трибуне оркестр чуть слышно играл песни времен войны - "Дикси" и
"Когда Джонни вернется домой", а посреди зала, стоя на стуле, как простой
член делегации своего штата, Бэз Уиндрип кланялся, кланялся, кланялся и
пытался улыбнуться, но слезы выступили у него на глазах, и он беспомощно
заплакал, и зал заплакал вместе с ним.
За тремя стариками следовало двенадцать легионеров, раненных в 1918
году,-кто спотыкался на деревянных ногах, кто подтягивался на костылях; один
безногий-на тележке, но с виду моложавый и веселый; Другой - с черной маской
на том, что было когда-то лицом. У одного легионера был огромный флаг, у
другого-плакат: "Наши умирающие с голоду семьи должны получить пенсию. Мы
требуем только справедливости. Мы хотим в президенты Бэза".
Во главе всех шел нераненый, стройный, бравый и решительный
генерал-майор Герман Мейнеке. Старые журналисты не могли припомнить случая,
когда бы находящийся на действительной службе военный публично выступал как
политический агитатор. Представители печати перешептывались: "Этому генералу
здорово влетит, если Бэз не будет избран, но если его выберут, он сделает
его, вероятно, герцогом Хобокен".
Вслед за солдатами шли десять мужчин и женщин; сквозь дыры их башмаков
просвечивали голые пальцы; облекавшие их жалкие лохмотья утратили от
многократной стирки всякое подобие цвета. С ними плелись четверо бледных
ребятишек с гнилыми зубами; они несли плакат, гласивший: "Мы живем на
пособие. Мы хотим снова стать людьми. Мы хотим Бэза!"
За ними, через интервал в двадцать футов, шел высокий человек - один.
Делегаты всячески вытягивали шеи, чтобы рассмотреть, кто это следует за
жертвами безработицы, и, увидав кто, они все повскакали с мест, заревели,
захлопали, потому что одинокий человек был...- Очень немногие из толпы
видели его в лицо, но всем сотни раз попадалось его изображение в газетах;
то он был у себя в кабинете, среди беспорядочного нагромождения книг, то на
совещании с президентом Рузвельтом и секретарем Икесом, то пожимал руку
сенатору Уиндрипу, то стоял перед микрофоном, и рот его зиял, словно черная
западня, а рука в истерическом порыве простиралась вперед; все столько раз
слышали его голос по радио, что знали его не хуже, чем голоса своих близких;
в человеке, входившем через широкий главный вход и замыкавшем процессию в
честь Уиндрипа, все присутствующие узнали апостола "Лиги забытых людей"-
епископа Пола Питера Прэнга.
После этого съезд четыре часа без передышки чествовал Бэза Уиндрипа.
В подробных описаниях съезда, разосланных газетным бюро вслед за
первыми лихорадочными бюллетенями, один энергичный бирмингемский репортер
очень убедительно доказывал, что боевое знамя южан, которое нес ветеран
конфедератов, взяли напрокат в Ричмондском музее, а знамя северян - у
известного мясника в Чикаго, внука генерала Гражданской войны.
Кроме Бэза Уиндрипа, Ли Сарасон никому не сказал, что оба флага были
изготовлены на Гестер-стрит в Нью-Йорке в 1929 году для постановки
патриотической драмы "Всадник Морган" и что их достали с театрального
склада.
До начала всеобщего ликования, едва демонстрация приблизилась к
трибуне, ее приветствовала миссис Аделаида Тарр-Гиммич - прославленная
писательница, лектор и композитор, неизвестно откуда и как очутившаяся на
трибуне и исполнившая на мотив "Янки Дудль" песню собственного сочинения:
Наш Бээ поехал в Вашингтон
На лошади - в поход:
Капиталистов выгнать вон,
Чтоб правил там народ.
Хор
Славься! Славься! Славься, Бээ,
Заботливый наш босс!
Не голосует за него
Лишь самый жалкий пес.
Людей забытых Лига, нет,
Забыть себя не даст:
В столице скажем мы:
"Привет! Какая вонь у вас!"
Еще до полуночи эту веселую боевую песенку исполнили по радио
девятнадцать различных примадонн, в первые же сорок восемь часов ее
подхватили шестнадцать миллионов менее вокально одаренных американцев, а в
развернувшейся затем кампании ее распевали не меньше девяноста миллионов
друзей Уиндрипа и тех, кто над ним смеялся.
На протяжении всей предвыборной кампании Бэз Уиндрип беспрерывно
развлекался, используя игру слов в песенке, которую о нем сочинили1,- Уолту
Троубриджу не удастся попасть в Вашингтон и там отмыться...
1 Игра слов: to go to wash значит и "поехать в Вашингтон" и "пойти
мыться".
Но Ли Сарасон прекрасно понимал, что в дополнение к этому комическому
шедевру необходим гимн, более возвышенный по мысли и по духу,
приличествующий серьезности американцев, выступивших в крестовый поход.
Уже много позднее, когда чествование Уиндрипа на съезде закончилось и
делегаты снова занялись своим основным делом - принялись снова спасать нацию
и перегрызать друг другу горло,- Сарасон заставил миссис Гиммич выступить и
пропеть вдохновенный гимн, слова которого он сочинил сам в сотрудничестве с
одним замечательным хирургом, неким доктором Гектором Макгоблином.
Этот доктор Макгоблин, вскоре ставший очень важной персоной, был таким
же специалистом по части медицинской журналистики, рецензирования книг по
вопросам воспитания и психоанализа, составления комментариев к философии
Гегеля, профессора Гюнтера, Хаустона Стюарта Чемберлена и Лотропа Стоддарда,
а также исполнения на скрипке Моцарта, полупрофессионального бокса и
написания эпических поэм, каким он был в области практической медицины.
Доктор Макгоблин! Что за человек!
Ода Сарасона - Макгоблина, озаглавленная "Старый мушкет достаньте",
стала для всей банды Уиндрипа тем же, чем была "Джиованецца" для итальянских
фашистов, "Хорст Вессель" - для нацистов. Пока шел съезд, миллионы слушали
по радио замечательное, густое, как смола, контральто миссис Аделаиды
Тарр-Гиммич, распевавшей "Старый мушкет достаньте":
О боже! В пыли наше знамя -
Нам не время беспечно спать!
Тени прошлого нас призывают:
Ленивые грешники, встать!
О дух Линкольна, веди нас!
К победе в дыму и огне
За право и за справедливость.
Пробьемся мы силой,
Как это было
В Великой Гражданской войне.
Хор
Вы видите - юноша пылкий
И девушка с огненным взором
В бой нас ведут.
Танки идут.
В небе гудят моторы.
Старый мушкет достаньте!
Прежний огонь в сердцах.
Рушится мир прогнивший,
Скоро наступит крах.
Америка, рвись же к победе,
Врагов повергая в прах!
"Великолепный балаган! Непревзойденный",- думал Дормэс, просматривая
сообщения "Ассошиэйтед пресс" и слушая радио, которое он временно установил
в своей конторе. А значительно позднее он думал: "Когда Баз приступит к
делу, не будет парадов раненых солдат. Фашисты понимают, что это окажет
дурной психологический эффект. Все эти бедняги будут запрятаны в
соответствующие заведения, а на сцену выйдут здоровые молодые люди в форме -
скот для убоя".
Затихшая было гроза снова разразилась с угрожающей силой.
Весь день после полудня съезд занимался баллотировкой кандидата в
президенты без существенных изменений в соотношении голосов. Около шести
часов представитель мисс Перкинс передал ее голоса Рузвельту, который догнал
тогда сенатора Уиндрипа. Было похоже, что они будут бороться всю ночь, и
часов в десять вечера Дормэс, крайне усталый, ушел из редакции. Его не
привлекала в этот вечер мирная, чересчур женственная атмосфера, царившая у
него дома, и он заехал к своему другу отцу Пирфайксу. У него он застал в
достаточной мере мужскую компанию. Там был преподобный мистер Фок. Смуглый,
сильный молодой Пирфайкс и седовласый старик Фок часто работали вместе,
любили друг друга и сходились во взглядах на преимущества безбрачия
духовенства и почти на все остальные догматы, исключая догмат о верховной
власти римского папы. С ними были Бак Титус, Луи Ротенстерн, доктор Фаулер
Гринхилл и банкир Краули, финансист, весьма поощрявший вольные
интеллектуальные беседы, что не мешало ему в присутственные часы отказывать
в кредите фермерам и лавочникам, находившимся в отчаянном положении.
Был там и Фулиш: собака почуяла в это грозовое утро тревогу своего
хозяина, пошла за ним в редакцию и в течение всего дня рычала на Хэйка,
Сарасона и миссис Гиммич, выступавших по радио, и была, по-видимому, глубоко
убеждена в том, что ей следует изжевать все эти тонкие листки с отчетом о
съезде.
Гораздо больше собственной холодной гостиной, с ее белыми панелями и
портретами покойных вермонтских знаменитостей, нравился Дормэсу небольшой
кабинет отца Пирфайкса: в нем чувствовались церковность и отсутствие
коммерческого духа, о которых свидетельствовали распятие, гипсовая статуэтка
богородицы и кричаще красно-зеленая итальянская картина, изображавшая папу;
и одновременно дубовое бюро с крышкой, стальной регистратор и сильно
подержанная портативная пишущая машинка говорили о практичности отца
Пирфайкса. Это была пещера благочестивого отшельника, но с кожаными стульями
и великолепным коньяком.
Часы шли; все восемь (Фулишу дали в качестве напитка молоко) потягивали
каждый свое и слушали радио; съезд баллотировал яростно и бесполезно,- этот
съезд происходил на расстоянии шестисот миль от них, шестисот миль одетой
туманом ночи, но каждое слово, каждый насмешливый возглас доходили до
кабинета священнослужителя в ту же секунду, когда их слышали в зале в
Кливленде.
Экономка отца Пирфайкса (к великой досаде местных протестантов,
любивших посплетничать, этой женщине было шестьдесят пять лет, а ее хозяину
- тридцать девять) вошла с яичницей и холодным пивом.
- Когда моя дорогая жена была жива, она в полночь гнала меня спать,-
вздохнул доктор Фок.
- Моя то же самое! - сказал Дормэс.
- И моя, а ведь она из Нью-Йорка,- заметил Луи Ротенстерн.
- Отец Пирфайкс и я - единственные два чудака здесь, ведущие разумный
образ жизни,- хвастал Бак Титус.- Холостяки! Можем завалиться спать хоть в
штанах, а то и вовсе не ложиться.
На что отец Пирфайкс пробормотал:
- Смешно, Бак, чем только человек не тешится... Вы - тем, что можете
ложиться спать в штанах... а мистер Фок, доктор Гринхилл и я - тем, что в
иные ночи, свободные от посещения больных, можем лечь в постель без штанов!
Луи же... Но слушайте! Слушайте! Кажется, что-то дельное!
Полковник Дьюи Хэйк, предложивший кандидатуру Бэза, довел до всеобщего
сведения, что скромность заставила сенатора Уиндрипа удалиться к себе в
отель, но что перед уходом он оставил письмо, которое он, Хэйк, хотел бы
огласить. И он действительно огласил его.
Уиндрип заявлял в письме, что он хочет изложить свою программу с
предельной ясностью, если кто-нибудь не совсем уяснил ее.
В письме говорилось, что он целиком и полностью против банков, но за
банкиров, исключая евреев-банкиров, которых не следовало бы и подпускать к
финансам; что он подверг тщательному рассмотрению (но еще не уточнил
окончательно) различные планы общего значительного повышения заработной
платы и значительного снижения цен на все товары; что он на сто процентов за
рабочих, но и на сто процентов против забастовок; за то, чтобы Соединенные
Штаты так вооружились и так овладели производством кофе, сахара, духов,
шерстяных тканей и никеля (вместо того чтобы ввозить их из-за границы),
чтобы они могли бросить вызов всему миру, и что, наконец, если этот мир
будет так дерзок, что, в свою очередь, бросит вызов Америке, то он, Бэз, не
отказывается взять его в свои руки и навести в нем порядок. С каждой минутой
назойливое бесстыдство радио казалось Дормэсу все более отвратительным, а
между тем горные склоны спали, окутанные густой тьмой летней ночи; и Дормэс
подумал о мазурке светляков, о ритмичном пении сверчков, подобном
ритмическому вращению земли, о сладостных ветерках, уносивших зловоние сигар
и пота, и пьяного дыхания, и жевательной резинки, которое, казалось,
доносилось сюда со съезда на волнах эфира вместе с речами.
Было уже совсем светло, и отец Пирфайкс (не по сану разоблачившись -
без сюртука и в домашних туфлях) только что принес поднос с луковым супом и
куском сырого мяса для Фулиша, когда оппозиция Бэза окончательно сдалась, и
в следующей же баллотировке сенатор Берзелиос Уиндрип был поспешно проведен
кандидатом демократической партии на пост президента Соединенных Штатов.
Дормэс, Бак Титус, Пирфайкс и Фок были в первый момент слишком удручены
и поэтому молчали; то же происходило, по-видимому, и с псом Фулишем, потому
что с момента, когда выключили радио, он лишь робко ударил несколько раз
хвостом по полу.
Р. К. Краули возликовал:
- Что ж, я всю жизнь голосовал за республиканскую партию, но это такой
человек, что... Ладно, буду голосовать за Уиндрипа!
Отец Пирфайкс колко заметил:
- А я с тех пор, как приехал из Канады и натурализовался, всегда
голосовал за демократическую партию, но на сей раз я буду голосовать за
кандидата республиканской партии. А вы, друзья?
Ротенстерн молчал. Ему не нравилось отношение Уиндрипа к евреям. Люди,
которых он лучше всего знал,- разве они не американцы? Ведь Линкольн и для
него - главное божество.
- Что до меня,- проворчал Бак,- то я, конечно, буду голосовать за Уолта
Троубриджа.
- И я,- сказал Дормэс.- Хотя нет! Я не стану голосовать ни за того, ни
за другого! У Троубриджа нет шансов на успех. Я думаю раз в жизни позволить
себе роскошь ни с кем не связываться и голосовать за запрещение спиртных
напитков, или за здоровое диетическое питание, или за что-нибудь еще,
имеющее хоть какой-нибудь смысл!
Был уже восьмой час, когда Дормэс возвратился в это утро домой, и, как
ни странно, Шэд Ледью, который должен был начинать работу в семь часов утра,
был в семь уже на месте. Обычно он не покидал своей холостяцкой хижины в
нижней части города раньше десяти-одиннадцати часов, но в это утро он явился
вовремя и усердно колол щепу для растопки. ("Ну да,- подумал Дормэс,- все
понятно: такая работа в столь ранний час должна разбудить весь дом".)
Шэд был высокий и неуклюжий парень; его рубаха промокла от пота, и, как
всегда, ему не мешало бы побриться. Фулиш зарычал на него. Дормэс
подозревал, что он иногда бьет Фулиша. Ему хотелось бы отдать дань уважения
Шэду за его потную рубаху, честный труд и прочие суровые добродетели, но,
даже будучи американским либералом и филантропом, Дормэс не всегда
удерживался на высоте лонгфелловского "Деревенского кузнеца" плюс марксизм и
иногда отступал от этой строгой позиции, допуская, что и среди
представителей физического труда должен быть какой-то процент негодяев и
обманщиков, которых, как известно, так безобразно много среди людей, имеющих
свыше 3500 долларов годового дохода.
- А я сидел всю ночь и слушал радио,- промурлыкал Дормэс.- Знаете, что
демократы выбрали сенатора Уиндрипа?
- Верно?- прорычал Шэд.
- Как же! Только что. За кого вы намерены голосовать?
- Я? Сейчас я расскажу вам, мистер Джессэп. Шэд встал в позу, опершись
на топор. Иногда он умел быть любезным и снисходительным даже к этому
маленькому человеку, ничего не смыслившему ни в охоте на енотов, ни в
азартных играх.
- Я буду голосовать за Бэза Уиндрипа. Он обещал устроить так, что на
долю каждого сразу же придется по четыре тысячи монет, и тогда я займусь
разведением цыплят. О, я сумею заработать на цыплятах кучу денег! Я еще
покажу кое-кому из этих, которые воображают, что они очень богаты!
- Но, Шэд, ведь у вас дело шло не особенно удачно, когда вы пробовали
разводить цыплят здесь, у нас в сарае. Вы - хм!-вы, мне кажется, так плохо
следили за ними, что зимой там замерзала вода, и они все погибли, если вы
помните.
- Ах, те? Подумаешь! Черт с ними! Их было слишком мало. Я слишком
высоко ценю свое время, чтобы возиться с какой-нибудь дюжиной-другой цыплят!
Когда у меня их будет пять-шесть тысяч штук - дело другое, тогда я вам
покажу! Будьте уверены!- И покровительственным тоном:- Бэз Уиндрип - о'кэй!
- Очень рад, что он пользуется вашим одобрением.
- А?- И Шэд нахмурился.
Но когда Дормэс медленно поднимался на заднее крыльцо, он слышал, как
Шэд тихо и насмешливо проговорил ему вслед:
- О'кэй, хозяин!
VIII
Я отнюдь не претендую на чрезмерную образованность, разве только в
смысле душевной чуткости и умения понять горести и тревоги всякого
порядочного человека. Как бы то ни было, я прочел всю библию, от корки до
корки, как говорят на родине моей жены, в Арканзасе, не меньше одиннадцати
раз; я прочел все юридические книги, когда-либо напечатанные; что же до
современников, то я не думаю, чтобы я пропустил многое из великих творений
Брюса Бартона, Эдгара Геста, Артура Брисбейна, Элизабет Диллинг, Уолтера
Питкина и Уильяма Д. Пелли.
Этого последнего я уважаю не только за его отличные охотничьи рассказы
и за капитальный труд по исследованию загробной жизни, с очевидностью
доказавший, что только слепые безумцы могут сомневаться в личном бессмертии,
но также и за его самоотверженную работу на благо общества по созданию
организации "Серебряные рубашки". Эти истые рыцари, хотя на их долю и не
выпало заслуженного успеха, имели мужество отважно выступить против
предательских, подстрекательских, издевательских и злопыхательских козней
красных радикалов и других разновидностей большевиков, непрерывно угрожающих
американским устоям - Свободе, Высокой заработной плате и Всеобщей
безопасности.
У этих людей есть вдохновенные идеалы, и сейчас для литературы самое
время проповедовать всем ясные, бьющие прямо в цель, волнующие сердца
идеалы!
"В атаку". Берзелиос Уиндрип.
В первую же неделю предвыборной кампании сенатор Уиндрип обнародовал
свою программу, выпустив знаменитую прокламацию "Пятнадцать тезисов победы
"Лиги забытых людей". Эти пятнадцать тезисов, сформулированные Уиндрипом (а
может быть, и Ли Сарасоном или Дьюи Хэйком), гласили:
"1. Всеми финансами страны, включая деньг